<<
>>

Глава 10Исторический аспект


Мое представление о роли Соединенных Штатов – роли лидера в совместных усилиях, направленных на совершенствование существующего мирового порядка, – можно назвать идеализированным, но ни в коем случае нельзя считать нереальным.
Оно и в самом деле построено на сильной традиции идеализма в американской внешней политике. Соединенные Штаты являют собой исключительный в истории великих держав пример приверженности универсальным принципам, изложенным в Декларации независимости и подтвержденным в Атлантической хартии, а затем вошедшим в преамбулу Устава ООН. Даже Генри Киссинджер, апостол геополитического реализма, признает то, что он называется «американской исключительностью». Этим он подчеркивает, что Соединенные Штаты в большей мере, чем большинство других стран, строят свою внешнюю политику на твердых принципах.
Во время Второй мировой войны Америка боролась за сохранение демократии и права человека, хотя понятие «права человека» не пользовалось тогда такой популярностью, как нынче. Отстаиваемые Америкой идеалы горячо поддерживали многие в Европе, а США вполне соответствовали своему имиджу – имиджу бастиона свободы и демократии. После войны Соединенные Штаты продолжали действовать в том же духе. Их альянс с Советским Союзом распался из за того, что последний отказался уважать принципы демократии и превратил страны, попавшие под его влияние по Ялтинскому соглашению, в своих сателлитов. (Причины, по которым Рузвельт согласился в Ялте на раздел Европы, остаются темным пятном американской истории.) План Маршалла был смелым и щедрым жестом – подобный поступок со стороны США сегодня стал бы ярким проявлением того типа ответственного лидерства, за которое я так ратую. На этот счет можно спорить, но план Маршалла не был таким альтруистическим, каким кажется. Европе грозило советское господство, а американская промышленность отчаянно нуждалась в иностранных рынках. Однако основой для той роли, которую, по моему убеждению, должны играть США, является вовсе не альтруизм, а обоснованный интерес. С этой точки зрения план Маршалла выполнил свою задачу успешно.
Две разновидности идеализма
Холодная война была войной идей, а также геополитических интересов, хотя, как только развернулась борьба, отделить одно от другого стало невозможно. Что именно представляли собой эти идеи – открытый вопрос, который остается актуальным и сегодня. В моем представлении, холодная война – это борьба между открытым и закрытым обществом, борьба свободы и демократии против тоталитарной диктатуры. Другие видят в ней противоборство между капитализмом и коммунизмом. Такое различие в оценках нельзя назвать пустяшным. Открытое общество отстаивает универсальные принципы, одинаково применимые ко всем. Капитализм основан на преследовании личных интересов и тесно связан с геополитическим реализмом. Обе концепции – открытое общество и капитализм – не так уж далеки друг от друга: открытое общество признает право собственности и не может игнорировать геополитические реалии. Вместе с тем для них характерно существенное различие в установках. Что считать первичным: универсальные права и равенство перед законом или же преследование личного интереса?
Различие установок ясно просматривается в течениях внутри движения за гражданские права, существовавшего во времена холодной войны.
Правозащитная организация Freedom House была учреждена в 1941 году теми, кого впоследствии стали называть неоконсерваторами и кто смотрел на права человека как на оружие в борьбе против Советского Союза. Организацию Human Rights Watch или Helsinki Watch, как ее называли поначалу, создали после подписания Хельсинкских соглашений 1975 года либералы, которые критиковали Советский Союз за нарушение прав человека. В глазах первой группы мы были правы, а они – нет. Вторая группа подходила к правам человека как к универсальному принципу и была готова критиковать и Соединенные Штаты наряду с Советским Союзом. Многие члены Human Rights Watch до появления этой организации были активными участниками движения за гражданские права в США. Организация Americas Watch появилась как эквивалент Helsinki Watch для наблюдения за нарушениями с обеих сторон.
После распада советской империи различия лишь углубились. Подход с позиции капитализма толкал к немедленному внедрению рыночных отношений в экономику, не задумываясь о создании базы для этого или о государственном строительстве, как выражается президент Буш. Подход с позиции открытого общества требовал нечто похожее на план Маршалла.
По разному можно интерпретировать и Декларацию независимости. Я воспринимаю ее как декларацию принципов открытого общества с оговоркой о том, что они являются не истиной, не требующей доказательств, а всего лишь выражением наших несовершенных представлений. В отличие от этого Лео Штраус, который, по всей видимости, оказал большое влияние на Пола Вулфовица и других неоконсерваторов, усвоил только первую сентенцию декларации и пришел, отталкиваясь от идеи бесспорной истины, к концепции естественного права. Несмотря на всю очевидность роли этой концепции в идеологии сторонников американского превосходства, я не имел ни малейшего представления о естественном праве до тех пор, пока не начал анализировать их видение мира. Оказалось, что эта концепция частенько используется для навязывания обязательств и ограничения возможностей самостоятельного выбора. Она прямо таки сквозит в аргументации консерваторов и высказываниях понтифика. Ее несложно разглядеть, например, в призывах запретить аборты.
Эти две концептуальные основы видения мира, одна из которых основывается на ошибочности, а другая – на естественном праве, подобны кораблям в ночи, идущим разными путями. В связи с этим уместно говорить о существовании двух разновидностей идеализма, одна из которых построена на концепции открытого общества, а другая – на естественном праве наряду с существованием более традиционных категорий идеализма и геополитического реализма. Это дополнительное деление особенно актуально для текущего исторического момента.
Холодная война: сращивание идей и интересов
Во времена холодной войны примирить идеализм с реализмом не составляло труда. Не важно, в чем виделся идеал – в открытом обществе или в капитализме, Советский Союз в любом случае был врагом. Соединенные Штаты сочетали в себе все лучшее: они могли быть и сверхдержавой, и лидером свободного мира. Между либералами, с одной стороны, и неоконсерваторами и геополитическими реалистами, с другой, всегда существовали различия, однако их объединяло враждебное отношение к Советскому Союзу.
Наиболее существенные разногласия наблюдались в вопросах выбора союзников и выстраивания взаимоотношений с ними. Для реалистов враг нашего врага был другом. Джин Киркпатрик, представитель США в ООН во времена президента Рейгана, довольно своеобразно разграничивала авторитарные и тоталитарные режимы. Фактически, с ее точки зрения, авторитарные режимы были нашими друзьями, а тоталитарные – врагами. Так, США имели тесные связи с Южной Африкой, несмотря на открыто проводимую ею политику апартеида. Помощь иностранным государствам предоставлялась исходя из геополитических соображений и нередко укрепляла авторитарные режимы. Если организация Human Rights Watch резко критиковала такой подход, то Freedom House поддерживала его. Предметом ожесточенной борьбы стали и другие вопросы внешней политики. Члены Конгресса активно осуждали заговор ЦРУ против режима Сальвадора Альенде в Чили, тайную поддержку со стороны США военных диктатур в Бразилии и Аргентине, а также отрядов «контрас», развязавших гражданскую войну в Никарагуа, – в общем, все то, что преподносилось как борьба против распространения коммунизма в Западном полушарии. Несмотря на это, американская внешняя политика пользовалась поддержкой обеих партий по большинству аспектов, за исключением вьетнамской войны, которая расколола страну и оставила глубокие шрамы и горькие воспоминания.
Сверхдержава против лидера свободного мира
Холодная война завершилась крахом социалистической системы и распадом советской империи. Это было воспринято как величайшая победа Соединенных Штатов, однако природа победы так и осталась непонятой из за того, что две роли – роль сверхдержавы и роль лидера свободного мира – слились воедино. Что отстаивал свободный мир – капитализм или открытое общество – также не ясно. Что все таки обусловило крах – энергичная реализация Соединенными Штатами Стратегической оборонной инициативы (так называемой Программы звездных войн), превосходство капитализма или стремление к свободе внутри советской империи? Реакцию на крушение тоже иначе чем сумбурной не назовешь.
С распадом советской империи в 1989 году, а затем и Советского Союза в 1991 году открылась уникальная историческая возможность превратить страны региона в открытые общества. Советский Союз, а потом Россия и новые независимые государства остро нуждались во внешней помощи по той простой причине, что открытое общество – более сложная форма социальной организации, чем закрытое. Закрытому обществу доступна всего одна концепция организации – та, что санкционирована властями и принудительно реализуется. В открытом обществе гражданам не просто позволено думать за себя, они обязаны делать это, а организация дает людям с различными интересами, происхождением и взглядами возможность мирно сосуществовать. Советская система, пожалуй, самая всеобъемлющая форма закрытого общества в истории человечества. Она пронизала практически все аспекты жизни: политический и военный, экономический и интеллектуальный. Наиболее агрессивным было вторжение в естествознание – агроном Трофим Лысенко с помощью марксистской идеологии пытался доказать, что приобретенные свойства могут передаваться по наследству. Переход от закрытого общества к открытому требует коренной ломки существующего режима, которую невозможно осуществить без внешней помощи.
Понимание этого подтолкнуло меня к созданию фондов «Открытое общество» по всей бывшей советской империи. Я понял важность момента. Характерной чертой революций является значительное расширение диапазона возможностей. Перемены, немыслимые в обычных условиях, становятся осуществимыми, а действия, предпринимаемые в этот момент, определяют ход событий в будущем. Именно поэтому я направил всю свою энергию на создание сети фондов, именно поэтому я вложил в них столько денег, сколько они смогли переварить.
Открытые общества Запада не поняли этого. Они не осознали историческую значимость того, что происходило, и продолжали заниматься своими делами как обычно. Они застряли в траншеях холодной войны между двумя сверхдержавами и не хотели верить в то, что Советский Союз становится другим. Идея конструктивного вмешательства во внутренние дела Советского Союза была чужда существующему мировоззрению.
Когда Михаил Горбачев в декабре 1988 года обрисовал с трибуны ООН свое «новое мышление» относительно мирового порядка, ориентированного на сотрудничество, его выступление было воспринято как «военная хитрость». Правительство США продолжало настаивать на уступках, а когда Советы пошли на них, затребовало большего. Я помню свою встречу с Робертом Зелликом, нынешним торговым представителем США, а в то время – сотрудником Госдепартамента. Он заявил, что Соединенные Штаты не могут пойти на предоставление помощи Советскому Союзу до тех пор, пока тот поддерживает Фиделя Кастро на Кубе. Когда же глубокие изменения характера режима стали очевидными, правительство США решило, что слишком поздно протягивать руку помощи. Пока русские просили помощи, к ним относились как к попрошайкам. Российский экономист Николай Шмелев рассказывал мне, как он в сентябре 1989 года во время перелета на межправительственную встречу в Джексон Хоул, штат Вайоминг, на протяжении пяти часов безрезультатно пытался убедить тогдашнего госсекретаря США Джеймса Бейкера в необходимости поддержки. Горбачев остался ни с чем.
Я решился на вмешательство на свой страх и риск и получил замечательный результат. Через год после учреждения фонда в Москве в 1987 году я предложил создать международную комиссию для изучения процесса становления «открытого сектора» советской экономики. К моему удивлению, а в то время я был намного менее известным, советские власти приняли предложение. Идея заключалась в создании рыночного сектора в рамках командной экономики на базе одной из отраслей, например пищевой, которая могла бы реализовывать свою продукцию по рыночным, а не по регулируемым ценам. Открытый сектор мог бы постепенно расширяться. Довольно скоро стало очевидно, что идея неосуществима, поскольку командная система была слишком больна и не подходила для взращивания зародыша рыночной экономики. Но факт остается фактом, даже столь безрассудное предложение, исходящее из малоизвестного источника, нашло поддержку на высшем уровне. Если у меня была возможность привлечь с западной стороны таких экономистов, как Василий Леонтьев и Романе Проди, то премьер министр Николай Рыжков приказывал участвовать руководителям главнейших советских институтов – Госплана, Госснаба и т. п.
Впоследствии я свел группу западных экспертов с группами российских экономистов, разрабатывавших на конкурсной основе программы экономических реформ. Затем я добился, чтобы авторов наиболее перспективного российского плана экономической реформы, так называемого плана Шаталина, во главе с Григорием Явлинским пригласили на совместное заседание МВФ и Всемирного банка, состоявшееся в Вашингтоне в 1990 году. План предполагал раздел Советского Союза с последующим объединением новых независимых государств в экономический союз. Кончилось все тем, что президент Горбачев отверг этот план. Получи тогда план более активную поддержку в Вашингтоне с обещанием столь необходимой экономической помощи, беспорядочного распада Советского Союза, возможно, и не произошло бы.
После распада Советского Союза и окончания холодной войны Соединенные Штаты остались без врага, который позволял им олицетворять одновременно и сверхдержаву, и лидера свободного мира. Такая перемена застала нас врасплох. Мы никак не могли решить, какая из двух ролей нравится нам больше, и попытались играть и ту и другую. Однако условий, которые делали эти роли неразделимыми, больше не существовало.
Во времена холодной войны свободный мир, стоящий перед угрозой уничтожения, искал защиты у сверхдержавы. Западные демократии объединились в НАТО – альянс, который явно подчинялся США. С исчезновением угрозы советского вторжения исчез и главный побудительный мотив объединения Запада под американским руководством. У стран пропал стимул, заставлявший их подчиняться воле сверхдержавы. В результате НАТО изменило свой характер. Оно стало более походить на многостороннюю организацию. Это со всей очевидностью показал конфликт в Косово, где все серьезные боевые приказы проходили сложную процедуру утверждения, а Пентагон был не слишком искренним в своей поддержке военных усилий. НАТО потеряло ту привлекательность, которой обладало во времена холодной войны, и администрация Буша стала относиться к этой организации как к еще одному международному институту.
Восстановление образа Америки
Чтобы восстановить тот образ, который США имели во времена холодной войны, они должны стать лидером сообщества демократий и соответствующим образом изменить модель своего поведения. Им следует выстраивать реальные партнерские отношения и самим соблюдать те правила, которые предлагаются другим. Поскольку мирное сотрудничество не всегда приносит результат, Соединенным Штатам необходимо поддерживать свою военную мощь, однако она должна служить делу защиты справедливого мирового порядка и именно так должна восприниматься остальным миром.
Такое видение роли Америки противоречит идеологии администрации Буша, которую я охарактеризовал выше как примитивную форму социального дарвинизма: выживание наиболее приспособленных – результат соперничества, а не сотрудничества. Холодная война очень хорошо подходила под эту парадигму. Она по сути была состязанием двух сверхдержав и двух мировоззрений, одно из которых основывалось на идее свободной конкуренции, а другое – на обещании социальной справедливости, достигаемой через централизованное планирование. Внешнеполитическая платформа 2000 года, опираясь на которую тогдашний губернатор Буш пришел к власти, нацелена на возврат счастливых деньков холодной войны, но все дело в том, что они безвозвратно ушли в прошлое. Наш образ необходимо строить исходя из других посылок.
Провал модели централизованного планирования вовсе не доказывает правильности модели свободного предпринимательства, несмотря на то что в этом уверены те, кто воспринимает холодную войну как противоборство между капитализмом и социализмом. Есть более продуктивное видение мира. Оно строится на постулате о неотъемлемой ошибочности, в соответствии с которым все наши концепции имеют те или иные пороки. Иными словами, обе модели, а именно коммунизм и свободное предпринимательство (последнее я переименовал в рыночный фундаментализм), несовершенны, при этом несовершенство одной может компенсироваться лишь элементами другой. Коммунистическая модель, без сомнения, проигрывает модели, основанной на свободном предпринимательстве. Но это происходит лишь потому, что последняя меньше подвержена догматизму и экстремизму, чем коммунистическая модель. Для существующих рыночных систем хозяйствования характерно широкое регулирование и другие формы социального вмешательства, а не свободное преследование личных интересов.
На мой взгляд, победа Запада скорее связана с тем, что он олицетворял собой открытое общество, а советская империя – закрытое. К сожалению, мое видение мира нельзя назвать общепризнанным. Фридрих Хайек, апостол свободного предпринимательства, был несравненно более влиятельным, чем Карл Поппер, философ открытого общества.
После избрания Рональда Рейгана в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании рыночный фундаментализм стал господствующим убеждением Запада. Умы, породившие «Новый курс», ООН и план Маршалла, похоже, утратили способность генерировать идеи, которые можно превратить в реальность. Не то чтобы либерализм был поставлен вне закона (мы все таки не закрытое общество), он просто превратился из призыва к сплочению в политический пассив. Даже политические левые, президент Клинтон в США и новые лейбористы Тони Блэра в Великобритании, приняли некоторые догматы рыночного фундаментализма. Они занимались поиском третьего пути, который позволяет избежать крайностей и социализма, и рыночного капитализма. К сожалению, третий путь лишен логики и ясности первых двух, а потому никогда не отличался притягательностью. Я уверен, что концепции рефлексивности, неотъемлемой ошибочности и открытого общества могут стать основой связного мировоззрения и вернуть к жизни старомодный либерализм.
Когда Клинтон занял президентское кресло, он не придавал должного значения вопросам внешней политики. У него была внутренняя программа, а все, что касалось международных кризисов, он перекладывал на плечи своего советника по национальной безопасности Энтони Лейка. Президент недооценил исторического значения окончания холодной войны; повышение конкурентоспособности Америки заботило его больше, чем изменение мирового порядка. Все же его взгляды менялись с течением времени. Постепенно до него дошло, что у американского президента значительно больше возможностей для воздействия на международное положение, чем на положение внутри страны. Он лично принял участие в урегулировании ситуации в Северной Ирландии и разрешении израильско палестинского конфликта. Роль миротворца соответствовала его характеру, и в урегулировании обоих конфликтов был достигнут значительный прогресс. В Северной Ирландии мирный процесс продолжается, хотя о достижении заветной цели говорить пока еще рано. В Израиле, когда примирение стало вполне реальным, израильский экстремист убил премьер министра Рабина. Президент Клинтон до последнего дня пребывания у власти не оставлял попыток довести дело до конца, но подобраться к цели так близко, как накануне убийства Ицхака Рабина, уже не удалось. В конце концов у президента Клинтона все же появилось ясное видение внешней политики, но к тому моменту историческая возможность, предоставленная крушением советской системы, была упущена.
Именно на этом фоне в 1997 году и зародился Проект «Новый американский век». Он проповедовал идею силовой внешней политики, в том числе идею вторжения в Ирак, которая резко контрастирует с тем, на чем я настаиваю в этой книге. Сторонники проекта пользовались значительным влиянием в администрации Буша с самого начала, а после событий 11 сентября полностью подмяли ее под себя. Их позиция усилилась настолько, что образ Америки как лидера сообщества демократий превратился в утопию. Это они, и никто другой, довели нереалистичную и непривлекательную идею достижения военного превосходства до крайности. Насаждение демократии с помощью военных средств, безусловно, менее реально, чем с помощью сотрудничества и конструктивного взаимодействия. Не хочу сказать, что мое видение ответственного американского лидерства диаметрально противоположно политике, проводимой сторонниками идеи американского превосходства. И тот и другой подход предполагает возможность вмешательства США во внутренние дела других государств, однако я настаиваю на том, что это необходимо делать только на законных основаниях. Для всего остального мира доктрина Буша не является законным основанием. Именно поэтому я считаю политику администрации Буша такой пагубной. Она закрывает Америке путь к лидерству в сообществе демократий еще до того, как та вступит на него. Мой личный опыт говорит о том, что взрастить открытое общество нелегко, даже если действовать из лучших побуждений. Задача становится практически невыполнимой, когда Америка воспринимается как страна, преследующая собственные интересы. Мы потеряли моральное право бороться за лучший мировой порядок и всеобщие права человека. Вернуть его нам позволит лишь отказ от переизбрания президента Буша на второй срок в 2004 году и изменение нашего образа в мире.
Коллективная безопасность
Американское общество сегодня поглощено проблемой безопасности, и тому есть веские основания. Террористическая угроза реальна, и возможность попадания химического, биологического и даже ядерного оружия в руки террористов нельзя сбрасывать со счетов.
Правильный подход к решению этой проблемы – создание системы коллективной безопасности. Поставить преграду на пути распространения ядерного оружия и международного терроризма невозможно без международного сотрудничества. Мы просто обязаны, как господствующая держава, взять руководство на себя. Терроризм и оружие массового уничтожения превратились в угрозу нашей национальной безопасности именно в силу нашего доминирующего положения. Единственно правильный ответ на угрозу – укрепление структуры коллективной безопасности. Наше определение коллективной безопасности должно быть достаточно широким, чтобы включать в себя все виды конструктивных, позитивных действий, упомянутых выше. Мир ждет от нас именно такого руководства. Когда то мы его уже осуществляли, и одна из главных причин возникновения антиамериканских настроений в сегодняшнем мире видится как раз в том, что мы устранились от него.
Хотя укреплять структуру коллективной безопасности действительно необходимо, вряд ли стоит думать о полной замене системы национальной безопасности на международную. Такая идея нереальна по двум соображениям. Прежде всего, американская общественность ни за что не поддержит ее. В общественном сознании укоренилось глубокое недоверие к международным договорам и организациям. Конечно, нынешнее негативное отношение – это крайность. Оно взлелеяно сторонниками идеи американского превосходства, которые очень умело воздействовали на общественное мнение. Новое руководство вполне может изменить ситуацию. Но есть еще одно соображение, которое говорит о том, что опасно заходить слишком далеко в подчинении интересов национальной безопасности международным институтам.
В международных соглашениях участвуют суверенные государства, действующие исходя из собственных интересов. Можем ли мы доверить им свою безопасность? Из постулата неотъемлемой ошибочности следует, что ни одно международное соглашение не является абсолютно надежным. Всегда есть вероятность того, что один из участников не выполнит его положения, и тогда нам придется полагаться лишь на собственные силы. Опасность обмана усугубляется тем, что другие участники менее демократичны и не так открыты, как мы. Перед лицом подобной опасности мы также вынуждены идти на обман. Фактически мы располагаем намного большим потенциалом по созданию химического и биологического оружия, чем любая другая страна.
Было бы ошибкой противопоставлять некритическую многосторонность оголтелой односторонности администрации Буша. Подобный подход не только проиграл бы в конкурсе красоты, именуемом выборами, но и не позволил бы обеспечить нашу национальную безопасность. После распада советской империи и в еще большей мере после террористической атаки 11 сентября угрозы, нависшие над нами, приобрели совершенно иной характер. Нам угрожает не обычное оружие какого либо государства или союза государств. Мы, как единственная оставшаяся сверхдержава, обладаем здесь бесспорным превосходством и можем сохранять его даже при значительно более низких расходах, чем нынешние. В настоящее время мы вкладываем в оборону почти столько же, сколько тратят все остальные страны вместе взятые. Мы намного опережаем их в технологиях. Они, естественно, изо всех сил пытаются угнаться за нами, поэтому мы не можем позволить себе ослабить усилия в сфере технологий. Эту гонку неравных как раз и могло бы замедлить соответствующее международное соглашение. Можно было бы создать систему жесткого контроля соблюдения его положений и возобновлять гонку при малейших признаках злоупотребления. Мы вправе диктовать условия, которые удовлетворили бы нас. Сделать это не позволяет лишь наша собственная позиция: нас не может удовлетворить ничто, поскольку под властью экстремистов мы не приемлем сам процесс.
<< | >>
Источник: Джордж Сорос. Мыльный пузырь американского превосходства. 2001

Еще по теме Глава 10Исторический аспект:

  1. Глава 11. Инфляция: фискальные и денежные аспекты
  2. Глава 16. Институциональные аспекты заработной платы и безработицы
  3. Глава 12. Психологические аспекты в таможенной деятельности
  4. Глава 9Психологические аспекты опроса интересующих лиц сотрудниками в оперативно-розыскной деятельности
  5. ГЛАВА 9.11 ЭТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ МЕНЕДЖЕРА СИСТЕМЫ NETWORK
  6. Глава 1. Исторические аспекты развития налогообложения в России
  7. Глава 7. Портфельная политика для активного инвестора: положительный аспект
  8. Глава XIV. Истина и заблуждение§ 1. Понятие истины. Аспекты истины
  9. 2. Лингвистический аспект композиции
  10. 53. Аспекты финансового анализа
  11. Управление персоналом: психологический аспект