<<
>>

2. ХАРАКТЕРНЫЙ ПАНЦИРЬ И ХАРАКТЕРНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ


а) Невозможность следовать основному правилу.
Наши пациенты довольно редко принимают анализ сразу и далеко не всегда могут следовать основному правилу и действительно открываться аналитику. Они не могут сразу, в полной мере, довериться незнакомцу; годы болезни, постоянное влияние невротического окружения, неудачный опыт работы с терапевтами, общее вторичное отклонение личности — все это создает неблагоприятную для анализа ситуацию.
Устранение этого препятствия не было бы таким сложным, если бы к этому не примешивался характер пациента, являющийся неотъемлемой частью невроза. Это затруднение можно было бы назвать «нарциссическим барьером». В принципе есть два способа избегания подобных проблем при анализе, особенно — восстания против основного правила.
Один, самый привычный способ состоит в том, что пациента директивно обучают анализу путем информирования, ободрения, наставлений, высказываний и т. д., то есть пытаются обучить его аналитическому чистосердечию, устанавливая некую разновидность положительного трансфера. Это соответствует технике, проповедуемой Нанбергом. Опыт показывает, однако, что в подобном педагогическом методе отсутствует определенность, в нем нет базисной аналитической ясности и имеют место постоянные вариации ситуации переноса.
Другой путь более сложный, его нельзя применить ко всем пациентам, но он подойдет для большинства. Он состоит в
замене педагогических наставлений аналитической интерпретацией. Помимо введения пациента в анализ путем совета, наставления и трансферентных маневров, внимание фокусируется на актуальном поведении пациента и на значении этого поведения. Уточним: почему он сомневается или опаздывает, почему говорит высокомерно или смущенно, почему общается со всеми подряд или выборочно, почему критикует анализ, почему продуцирует чрезмерно обильное количество материала или выдает исключительно глубинный материал. Если, к примеру, пациент говорит высокомерно, употребляет технические термины, то можно попытаться убедить его, что это не приведет к продвижению анализа, и лучше оставить это и вести себя не столь высокомерно ради успешного анализа. Или можно отказаться от всяких попыток убеждения и ждать, пока не поймешь, почему пациент ведет себя тем или иным образом. При этом можно обнаружить, что его поведение — это попытка компенсировать чувство неполноценности, которое он испытывает по отношению к аналитику, и повлиять на него последовательной интерпретацией его поведения. Эта процедура в противоположность предыдущему методу полностью созвучна принципам анализа.
Попытка возобновить педагогические и подобные активные приемы кажется необходимой из-за характерного поведения пациента, из-за чисто аналитических интерпретаций, которые неожиданно приводят к анализу
характера.
Определенный клинический опыт заставляет выделить среди различных видов сопротивлений, с которыми мы встречаемся, группу
характерных сопротивлений. Их отличает специфическая черта, связанная не с их содержанием, а с особым образом действий и реагирования пациентов. Компульсивный характер развивает сопротивление, отличное от сопротивления, присущего истерическому характеру. А последний, в свою очередь, демонстрирует иное сопротивление, нежели импульсивный или неврастенический характер.
Форма типичных реакций разнится от характера к характеру, хотя содержание может быть схожим, что определяется как инфантильными переживаниями, так и содержанием симптомов или фантазий.
б) Откуда берутся характерные сопротивления?
Некоторое время назад Глоувер занимался проблемой дифференциации характерных неврозов и симптомных неврозов. Александер также работал на основе этого различения. В своих предыдущих работах я занимался приблизительно тем же. Более тщательное исследование показывает, что это различие имеет смысл принять во внимание только тогда, когда существуют неврозы с описываемыми симптомами, однако существуют и другие, без симптомов. Первые были названы «симптомными неврозами», вторые — неврозами характера, или «характерными неврозами». Понятно, что в первых случаях более очевидны симптомы, а в последних — просматриваются невротические черты характера. Но мы должны спросить: существуют ли симптомы без основной невротической реакции, другими словами, без невротического характера? Различие между характерными неврозами и симптомными неврозами состоит лишь в том, что в последнем случае невротический характер продуцирует симптомы и концентрируется в них. Если принять как факт, что основой симптомного невроза всегда является невротический характер, то становится ясно, что нам придется иметь дело с характерно-невротическими сопротивлениями пациента в каждом случае анализа, что всякий курс анализа должен быть анализом характера.
Другое отличие, которое становится неактуальным с точки зрения анализа характера — это различия между хроническими неврозами, то есть неврозами, которые развились в детстве, и острыми неврозами, которые возникли позже. Здесь важно не то, когда появились симптомы — позже или раньше, а то, что невротический характер, реактивный базис симптомного невроза в основных чертах был сформирован уже в период эдиповой фазы. Есть старый клинический опыт, гласящий, что пограничная линия, которую пациент проводит между здоровьем и приступом болезни, всегда сглаживается в процессе анализа.
Поскольку формирование симптома не есть отличительный критерий, давайте рассмотрим другие моменты. Это прежде всего инсайт признания заболевания и рационализация.
Отсутствие признания заболевания — очень важный, хотя и не абсолютный, признак характерного невроза. Невротический симптом переживается пациентом как инородная часть и вызывает у человека чувство, что он болен. Невротическая характерная черта, такая, например, как чрезмерная аккуратность компульсивного характера или тревожная застенчивость истерического характера, органически встроена в личность. Можно жаловаться на застенчивость, но не чувствовать в этом признаков болезни. До тех пор пока характерологическая застенчивость не обернется патологической склонностью краснеть, или, скажем, компульсивно-невротическая аккуратность не превратится в компульсивный церемониал, то есть, пока невротический характер симптоматически не обострится, человек не чувствует себя больным.
Надо отметить, что существуют также симптомы не признаваемые как таковые или признаваемые лишь отчасти. Они воспринимаются пациентом как вредная привычка или особенность организма (хронические запоры, преждевременная эякуляция и т. д.). С другой стороны, многие черты характера часто переживаются человеком как болезнь, например, вспышки ярости, склонность валяться в постели, пить, сорить деньгами и т. д. Несмотря на это, можно сделать вывод, что признание заболевания характеризует невротический симптом, а отсутствие такового — невротическую черту характера.
Еще одно отличие. Оно состоит в том, что симптом никогда не рационализируется так, как характер. Ни истерическая рвота, ни компульсивная расчетливость не могут быть рационализованы. Симптом лишен смысла, в то время как невротический характер достаточно рационализован и не представляется чем-то бессмысленным или патологическим. Это часто объясняется тем, что какая-либо невротическая характерная черта будет немедленно отвергнута пациентом как абсурдная, если ее счесть симптомом: «Просто он такой человек». Это подразумевает, что человек родился таким, что это — «его характер». Анализ показывает, что такое толкование ложно, что характер заставляет действовать так, а не иначе по определенным причинам, что в принципе его можно проанализировать, как симптом, и изменить.
Иногда невротические симптомы становятся настолько неотъемлемой частью личности, что становятся похожими на черты характера. Например, компульсивное подсчитывание может возникнуть только как часть общей склонности к порядку; компульсивное систематизирование — только как часть компульсивной предрасположенности к работе. Такие модели поведения, скорее, воспринимаются как странности или особенности, чем как признаки заболевания. Поэтому мы без труда можем установить, что концепция заболевания чрезвычайно текуча, что существуют всевозможные этапы переходов от симптома — как изолированного чужеродного тела — через невротический характер и «плохие привычки» к рациональному действию.
По сравнению с характерными чертами конструкция симптома очень проста для понимания его смысла и истока. Правда, надо сказать, что симптом имеет и множественную детерминацию; но чем глубже мы в нее проникаем, тем больше удаляемся от реального симптома и тем яснее ощущаем базальную, основную характерологическую реакцию. Таким образом, теоретически, исходя из любого симптома, можно достичь базальной характерологической реакции. Симптом непосредственно обусловлен ограниченным числом бессознательных позиций; истерическая рвота, скажем, основывается на вытесненных фантазиях на тему
феллацииили оральных желаний ребенка. Она характерологически проявляется как определенный инфантилизм и материнское отношение. Но истерический характер, формирующий основу симптома, обусловлен многими, отчасти противоречивыми, влечениями и выражается в специфической позиции или
способе существования. Это бывает не так легко раскрыть, как симптом. Тем не менее здесь необходимо, как и при работе с симптомом, вернуться к исходному состоянию и понять характер, исходя из инфантильных влечений и переживаний. Если симптом соответствует единственному переживанию или влечению, то характер представляет собой специфический способ существования индивида, экспрессию всего его прошлого. По этой причине симптом может возникнуть неожиданно, в то время как каждая индивидуальная черта характера формируется годами. Однако нельзя забывать тот факт, что симптом тоже не может возникнуть внезапно без базальной, основной характерологической реакции, которая уже присутствует.
Во время анализа тотальность невротической черты характера дает о себе знать как компактный механизм защиты против наших терапевтических действий. Аналитическое исследование развития этого механизма, своего рода характерного «панциря», показывает, что он также служит определенной экономической цели: с одной стороны, он оберегает человека от воздействий внешнего мира, а с другой — от внутренних либидинальных влечений. Характерный панцирь может выполнять эту задачу, потому что либидинальные и садистские энергии объединяются в невротических реактивных образованиях, компенсациях и других невротических установках. В процессе формирования и сохранения этого панциря тревога постоянно ограничивается, так же, как, согласно описанию Фрейда, и компульсивные симптомы. Мы будем несколько позже говорить об экономике характерной формации.
Поскольку невротический характер человека, выполняя экономическую функцию охраняющего панциря, устанавливает определенное равновесие, хоть и невротическое, анализ становится для него опасным. Вот почему различные сопротивления, которые налагают свой специфический отпечаток на анализ в индивидуальном случае, возникают из нарциссического проективного механизма. Очевидно, что модель поведения является результатом тотального развития и ее как таковую можно анализировать и изменять. Таким образом, она является стартовой точкой для включения аналитиком техники анализа характера.
в) Техника анализа характерного сопротивления.
Помимо сновидений, ассоциаций, оговорок и другого материала, представленного пациентами в процессе аналитического взаимодействия, особого внимания заслуживает их отношение, точнее, их манера рассказывать сны, оговариваться, ассоциировать и общаться в целом.
Пациент, с самого начала следующий нашему основному правилу, — редкое исключение. Проходят месяцы анализа характера, прежде чем человек станет хотя бы наполовину правдивым в самовыражении. Манера пациента говорить с аналитиком, когда он здоровается с ним, или его взгляд, или то, как он лежит на кушетке, модуляции его голоса, степень соблюдения вежливости — все это является для аналитика критериями суждения о скрытых сопротивлениях, направленных против основного правила анализа. А понимание нами всех этих деталей дает возможность изменить или устранить их путем интерпретации. То, как сказано, не менее важный материал для интерпретации, чем что именно сказано. Часто можно услышать, как аналитики жалуются, что анализ не продвигается, поскольку пациент не выдает никакого материала. Под «материалом» в этом случае подразумеваются ассоциации и коммуникации. Но манера пациента говорить, молчать или повторяться тоже является материалом, который необходимо использовать. Есть только одна ситуация, в которой пациент не предоставляет материала, — это наша неудача, которая происходит потому, что мы не способны использовать поведение пациента в качестве «материала».
В том, что поведение человека и форма его коммуникаций имеет аналитическую значимость, нет ничего нового. То, о чем я собираюсь говорить, — факт, все это представлено в анализе характера определенным и почти совершенным образом. Прошлые неудачи в работе со множеством случаев невротического характера научили нас тому, что форма коммуникаций, по крайней мере вначале, важнее, чем содержание. Необходимо лишь вспомнить скрытое сопротивление «аффективно слабых», «хороших», чрезмерно вежливых и корректных пациентов, которые всегда представляют обманчивый положительный перенос или неистово и стереотипно требуют любви; вспомнить тех, кто играет в анализ, как в игру, а также тех, кто всегда закован в «панцирь», и тех, кто все время внутренне усмехается по поводу всех и вся. Этот список можно продолжить. Проще, пожалуй, понять, что необходимо проделать большую и тщательную работу, чтобы решить бесчисленные индивидуальные технические проблемы.
Чтобы сориентироваться, необходимо изложить важнейшие отличия анализа характера и анализа симптома, для чего сравним две пары пациентов. Условимся, что мы одновременно лечим двух мужчин, страдающих преждевременной эякуляцией; один из них имеет пассивно-фемининный характер, а другой — фаллически-садистский. Кроме них, у нас есть еще две пациентки, женщины, страдающие проблемами, связанными с нарушением питания; у одной из них компульсивный характер, а у другой — истерический.
Далее, условимся, что преждевременная эякуляция обоих мужчин имеет один и тот же бессознательный смысл: страх отцовского пениса в женской вагине. В процессе анализа оба пациента на основе кастрационной тревоги, которая составляет основу симптома, продуцируют отрицательный перенос на отца. Оба ненавидят аналитика (отца), потому что видят в нем врага, который препятствует достижению ими удовольствия. Оба переживают бессознательное желание уничтожить его. В этой ситуации фаллически-садистски и характер будет отводить опасность кастрации через оскорбления, пренебрежение и угрозы, в то время как пассивно-фемининный в том же самом случае станет еще более пассивным, покорным и дружелюбным. У обоих пациентов характер спровоцирует сопротивление: один встретит опасность агрессивно, а другой постарается ее избежать путем обманчивой покорности. Нет смысла повторять, что характерное сопротивление пассивно-фемининного пациента опаснее потому, что оно функционирует исподволь, скрытно. Человек продуцирует изобильный материал, он вспоминает разнообразные детские переживания, короче говоря, кажется чрезвычайно открытым. На самом деле он камуфлирует злобу и ненависть. И пока он сохраняет таким поведением свою определенную позицию, никакие попытки анализа не смогут изменить его состояние. Он может даже вспомнить ненависть к своему отцу, но не будет переживать ее, если отсутствует последовательная интерпретация аналитиком смысла его обманчивой позиции, которая должна предшествовать интерпретации глубокого смысла его ненависти.
Условимся, что у каждой пациентки из второй пары налицо явный, острый положительный перенос. Центральное содержание этого переноса и у той, и у другой такое же, как и симптом, — то есть орально-феллационная фантазия. Но, хотя положительный перенос одинаков по содержанию, форма трансферентного сопротивления будет различной: истерическая пациентка будет, скажем, демонстрировать тревожное молчание и вести себя застенчиво, а компульсивная — злобно или холодно молчать и вести себя надменно. В одном случае положительный перенос отражается в агрессии, в другом — в тревоге. Форма защиты у пациенток будет соответствующей: истерическая пациентка всегда будет защищаться тревожно, а компульсивная — агрессивно, независимо от того, какое бессознательное содержание является точкой прорыва. Таким образом,
у одних, и тех же пациентов характерное сопротивление всегда одинаково и таится в самом основании невроза.
В характерном панцире заключена концентрированная хроническая экспрессия нарциссической защиты. Кроме известных нам видов сопротивлений, которые мобилизуются против каждой новой частицы материала бессознательного, мы не должны упускать из виду постоянный фактор внешней формы, который проистекает из характера пациента. Поэтому мы называем фактор внешней формы сопротивления «характерным сопротивлением».
Итак, остановимся на наиболее важных аспектах характерного сопротивления. Характерное сопротивление выражается не в содержании материала, а в формальном аспекте обычного поведения: в манере говорить, выражении лица, в типичных отношениях человека, проявляющихся в улыбке, осмеивании, надменности, чрезмерной пунктуальности, излишней вежливости, агрессивности и т. д.
Спецификой характерного сопротивления является не то,
чтопациент говорит или делает, а
какон говорит или действует, не
чтоон рассказывает, излагая сновидение, а
какон рассказывает, подвергает сон цензуре, искажает его и т. д.
Характерное сопротивление остается одним и тем же у схожих пациентов, независимо от того, против какого материала оно направлено.
Различные характеры предоставляют одинаковый материал, но разными способами. К примеру, истерическая пациентка будет отводить положительный перенос фигуры отца тревогой, а компульсивная — агрессивностью.
Характерное сопротивление, которое выражается через форму, можно понять, исходя из его содержания, и редуцировать к детскому переживанию и инстинктивному влечению, так же, как и невротический симптом.
В процессе анализа характер пациента скоро проявляет себя в качестве сопротивления. Как в обычной жизни, так и в анализе характер играет ту же самую роль. Он является механизмом защиты психики. Закованный в характерологический панцирь человек защищен от внешнего мира и от собственных бессознательных влечений.
Изучение характерного образования приводит к следующему выводу: характерный панцирь формируется в детстве по тем же причинам и нацелен на то же самое, что и характерное сопротивление в аналитической ситуации. В процессе анализа проявление характера в виде сопротивления отражает его инфантильный генезис. Ситуация, вызывающая характерное сопротивление во время анализа, точно повторяет ту детскую ситуацию, которая привела к формированию характера. По этой причине мы находим в характерном сопротивлении как защитную функцию, так и перенос инфантильных отношений на внешний мир.
С экономической точки зрения характер в обычной жизни и характерное сопротивление во время анализа выполняют одну и ту же функцию, то есть служат для того, чтобы избежать неудовольствия, установить и сохранить психическое равновесие, пусть даже и невротическое, — и, наконец, для того, чтобы поглощать вытесненную энергию. Одна из кардинальных функций характера состоит в том, чтобы ограничить свободное протекание потока тревоги, то есть поглотить перекрытую плотиной энергию. Так как исторический, инфантильный элемент присутствует и активизируется в невротических симптомах, он существует и в характере. Вот почему разрешение характерного сопротивления дает точный и несомненный путь, ведущий к центральному детскому конфликту.
Что же следует из вышеприведенного с точки зрения анализа характера? Есть ли существенные различия между анализом характера и анализом сопротивления? Да. Они состоят: а) в отборе материала и установлении последовательности, в которой он интерпретируется; и б) в технике интерпретации. Итак:
а) Если мы говорим об отборе материала, то нам могут небезосновательно возразить. Кто-то может сказать, что всякая селекция противоречит базовым психоаналитическим принципам, а именно тому, что вести в ходе анализа должен пациент, что, применяя какую бы то ни было селекцию, мы активизируем опасность следования своим личностным наклонностям. На это мы отвечаем, что та селекция, о которой пойдет речь, не подразумевает пренебрежение аналитическим материалом. В данном случае селекция означает только тот вид отбора, который гарантирует логическую последовательность интерпретаций, соответствующую структуре индивидуального невроза. В конце концов интерпретируется весь материал; только в каждой ситуации какая-то деталь более важна, нежели другая. Кстати, аналитик всегда производит какой-то отбор, он осуществляет селекцию, когда не интерпретирует сновидение в той последовательности, в которой оно предоставлено пациентом, а выбирает ту или иную деталь и работает с ней. Он отбирает материал, если обращает внимание только на содержание коммуникации, а не на ее форму. Другими словами, очевиден тот факт, что пациент предоставляет материал самого разнообразного свойства, и это заставляет осуществлять отбор. Сейчас речь идет только о корректной селекции, осуществляемой с пониманием актуальной аналитической ситуации.
Если пациенты под влиянием характера постоянно терпят неудачу в следовании основному правилу, то мы имеем дело с характерным сопротивлением. Приходится постоянно форсировать выделение характерного сопротивления из всего объема материала и идти путем интерпретации смысла. Это, конечно, не означает, что надо пренебрегать материалом, напротив, каждая частичка его очень ценна, поскольку дает нам информацию о смысле и истоке характерной черты. Необходимо отложить интерпретацию того материала, который не имеет непосредственной связи с трансферентным сопротивлением, до того времени, пока не будет понято характерное сопротивление и пока оно, хотя бы в основных чертах, не будет преодолено. Я уже пытался показать (см. главу III), в чем состоит опасность глубокой интерпретации при наличии неразрешенного характерного сопротивления.
б) Теперь необходимо обратиться к некоторым специфическим проблемам техники анализа характера. Прежде всего надо подчеркнуть, что существует возможность его неверной трактовки. Мы говорим, что анализ характера начинается с акцентирования и соответствующего анализа характерного сопротивления. Необходимо понять, что это вовсе не значит, что пациента надо просить, скажем, не быть агрессивным, не иронизировать, не смущаться при разговоре и т. д. Подобная процедура не только неаналитична, но и бессмысленна. Я снова и снова подчеркиваю, что анализ характера, в нашем понимании, не имеет ничего общего ни с воспитанием, ни с наставлениями, ни с попыткой заставить пациента вести себя иначе. Анализируя характер, мы спрашиваем себя, почему пациент иронизирует, почему он смущается при разговоре, почему он блокирует аффекты и т. д. Мы стараемся пробудить у пациента интерес к его собственным чертам характера для того, чтобы с его помощью аналитически исследовать их корни и значение. Все, что мы делаем, «поднимает» черту характера, которая представлена кардинальным сопротивлением пациента, над уровнем его личности. И тогда появляется возможность показать пациенту поверхностную связь между характером и симптомами. Это нужно ему независимо от того, будет он использовать эти знания для изменения своего характера или нет. В принципе процедура не отличается от анализа симптома. Анализ характера дополняется только тем, что мы изолируем черту характера и настраиваем пациента на ее воспроизведение, пока он не взглянет на нее объективно и не переживет ее, как болезненный симптом. Таким образом, черта характера начинает им переживаться как нечто инородное, от чего пациент может избавиться.
Удивительно, что этот процесс приводит к изменениям — хотя бы и временным — в личности. По мере продвижения анализа характера на передний план автоматически выдвигается тот импульс или та черта, которая вызывает характерное сопротивление при переносе. Давайте вернемся к иллюстрации поведения пассивно-фемининного характера. Чем более объективное отношение к собственной тенденции пассивно подчиняться занимает пациент, тем агрессивнее он становится. Это происходит потому, что пассивно-фемининное отношение, в сущности, является реакцией на вытесненные агрессивные импульсы. Но вместе с агрессией возвращается инфантильная кастрационная тревога, из-за которой в детстве агрессивное поведение сменилось пассивно-фемининным. Таким образом, анализ характера направленно приводит к центру невроза — эдипову комплексу.
Однако не надо питать иллюзий. Изолированность такого характерного сопротивления и его аналитическая проработка обычно продолжаются много месяцев и требуют больших усилий и настойчивости пациента. В конце концов происходит прорыв, хотя надо отметить, что, как правило, анализ проходит довольно быстро, если аналитические переживания заряжены эмоционально. Если же пренебрегать характерным сопротивлением и вместо этого просто следовать линии материала, интерпретируя его целиком, то такие сопротивления образовывают балласт, сдвинуть который бывает очень трудно, а подчас и невозможно. В таком случае у аналитика все больше и больше создается впечатление, что каждая интерпретация смысла материала пропадает даром, что пациент продолжает во всем сомневаться или претендует только на приятие вещей как они есть, или же он встречает все с внутренней усмешкой. Если устранение подобных сопротивлений не сделано в самом начале, они образуют непреодолимое препятствие на более поздних стадиях анализа, в то время, когда назрела необходимость дать наиболее важные интерпретации эдипова комплекса.
Я уже попытался опровергать возражение по поводу того, что нельзя прорабатывать сопротивления, пока не знаешь их инфантильной детерминации. Очень важно с самого начала просмотреть актуальный смысл характерного сопротивления. Это, как правило, можно сделать и без инфантильного материала, который совершенно необходим для разрешения сопротивления. Если сначала просто показать пациенту картину его сопротивления и объяснить его выявленный смысл, то соответствующий инфантильный материал вскоре появится и поможет устранить сопротивление.
То, что мы таким образом выделяем анализ модели поведения, вовсе не означает, что мы пренебрегаем содержанием. Мы только обращаем внимание на то, что до сих пор не принималось в расчет. Опыт показывает, что анализу характерного сопротивления надо придавать первостепенное значение. Это не значит, конечно, что какое-то определенное время следует заниматься только анализом характерного сопротивления и только потом переходить к интерпретации содержания. Две фазы — анализ сопротивления и анализ ранних детских переживаний — по сути дела, частично совпадают. Только вначале мы отдаем предпочтение анализу характера, то есть обучению анализа анализом, в то время как на более поздних стадиях акцент смещается на содержание и на детский материал. Это, конечно же, не жесткое незыблемое правило, все зависит от индивидуальной позиции пациента. С одним человеком интерпретация детского материала начинается раньше, с другим — позже. Правило, пожалуй, состоит в том, чтобы не давать глубоких интерпретаций — независимо от того, насколько ясен материал, — пока пациент не будет готов ассимилировать их. И снова я отмечаю, что ничего нового в этом нет, но отличие аналитической техники в значительной степени определено тем, что именно тот или другой аналитик подразумевает под готовностью к аналитической интерпретации. Необходимо также различать то содержание, которое является неотъемлемой частью характерного сопротивления от того, которое относится к другим сферам опыта. Обычно пациент бывает готов сначала познать первое, а не последнее. Вообще говоря, наши попытки анализировать характер есть не что иное, как попытка достичь максимально возможной безопасности во время вводной части, предшествующей анализу, и в интерпретации детского материала. Это приводит нас к важной задаче изучения и систематического описания различных форм характерологического трансферентного сопротивления. Если мы понимаем их, то техника возникает автоматически в зависимости от их структуры.
г) Техника интерпретации защиты (индивидуальный подход, вытекающий из структуры характерного сопротивления).
Теперь давайте обратимся к тому, насколько техника анализа характера может быть обусловлена характерным сопротивлением, которое пациент так или иначе обнаруживает с самого начала, но структура которого тем не менее изначально остается не совсем понятой. В приведенном ниже случае характерное сопротивление имеет очень сложную структуру: здесь огромное количество сосуществующих и частично совпадающих определений. Постараюсь описать те причины, которые побудили меня начать интерпретацию именно с аспекта сопротивления, а не с чего-то другого. Кроме того, мы увидим, что последовательная и логическая интерпретация защит и механизмов панциря направленно ведет к основным инфантильным конфликтам.
Случай проявления чувства неполноценности.
Тридцатилетний мужчина обратился к аналитику, поскольку «не был способен получать от жизни какого-то удовольствия». Он не считал себя больным и сказал, что слышал о психоанализе и что, возможно, психоанализ поможет что-то выяснить. На вопрос о симптомах он ответил, что их нет. Несколько позже обнаружилось, что у него слабая половая потенция. Он почти не осмеливался поухаживать за женщинами, очень редко имел половые контакты и в этих редких случаях страдал от преждевременной эякуляции, и половой акт его не удовлетворял. Он не очень удивился, когда узнал о своей импотенции. Он смирился с этим. В конце концов он сказал, что есть множество мужчин, «которые обходятся без этого».
Его поведение, несомненно, выдавало человека, который жестко сдерживает себя. Он говорил, не глядя на меня, тихим голосом, скованно и смущенно прочищая горло. В то же самое время имела место попытка подавить это смущение и выглядеть мужественным. Но в целом его внешний вид производил впечатление человека с выраженным чувством неполноценности.
Ознакомившись с основным правилом, он стал говорить подавленным и тихим голосом. В числе его первых высказываний было воспоминание о двух «ужасных» переживаниях. Однажды он сбил машиной женщину, и она умерла от травм. А во время войны, будучи медиком, ему пришлось произвести трахеотомию. Воспоминание об этих двух случаях наполняло его ужасом. Далее, на протяжении нескольких сессий он говорил тем же монотонным, тихим подавленным голосом уже о своем детстве. Он был одним из младших детей и оказался отодвинутым семьей на задний план. Старший брат, который был старше его почти на двадцать лет, был любимцем родителей. Он часто ездил в деловые командировки, «видел мир», гордился собой и своим опытом, и когда возвращался домой после очередной поездки, «вся семья вертелась вокруг него». Хотя содержание этой истории выявляло зависть к брату и достаточно очевидную ненависть к нему, пациент в ответ на осторожный вопрос отрицал наличие подобных чувств. Затем он заговорил о матери, о том, как хорошо она к нему относилась и что она умерла, когда ему было семь лет. Здесь он начал тихо плакать, застыдился и на некоторое время смолк. Было ясно, что одна только мать и уделяла ему внимание, давала какую-то любовь. И что утрата матери очень потрясла его. После ее смерти он пять лет провел в доме брата. Не содержание, а тон его рассказа раскрыл ту горечь, которую вызывало недружелюбное, холодное и доминирующее поведение его брата. Затем он в нескольких коротких предложениях заметил, что теперь у него есть друг, который очень любит его и преклоняется перед ним. За этим последовало продолжительное молчание. Несколько дней спустя он рассказал свой сон. Он видел себя в чужом городе со своим другом, только лицо его друга было чужим. Тот факт, что пациент, чтобы пройти курс анализа, уехал из родного города, свидетельствовал, что приснившийся ему мужчина был аналитик. Такое отождествление аналитика с другом можно интерпретировать как начало положительного переноса, однако по отношению к ситуации в целом это было бы неразумно. Пациент сам признал в друге меня — аналитика, но больше ничего к этому не добавил. Но поскольку он молчал или же сомневался в своей способности выдержать анализ, я высказал предположение, что у него что-то есть против меня, но не хватает храбрости сказать мне об этом. Он категорически это отрицал, после чего я заметил ему, что он никогда не мог набраться храбрости выразить враждебные импульсы по отношению к брату. Что он даже не может сознательно подумать об этом и что между нами, возможно, установились такие же отношения, какие были у него с братом. Само по себе это было верно, но я ошибся, раскрыв его сопротивление на столь глубоком уровне. Интерпретация не имела успеха, напротив, его скованность усилилась. Мне пришлось выждать несколько дней, прежде чем его поведение позволило мне понять более важный смысл его сопротивления. Выяснилось, что у него, помимо трансферентной ненависти к брату, присутствовала еще и сильная защита от фемининной позиции (сон о друге). Но интерпретация в этом направлении пока еще была нецелесообразна. Поэтому я продолжал напоминать ему, что у него есть какие-то причины защищаться не только от меня, но и от анализа, что все его существо противится анализу. С этим он согласился, добавив, что ему свойственны ригидность, замкнутость и защитное поведение. Когда я во время сеансов при каждом удобном случае раскрывал его защиты, меня удивляла та монотонность, с которой он произносил свои жалобы. Каждая наша встреча начиналась одинаково. Он произносил: «Я ничего не чувствую, анализ не оказывает на меня какого-либо воздействия, я не знаю, что предпринять, ничего не приходит на ум, анализ не помогает мне» и т. п. Я не понимал, что он хочет выразить этими жалобами, но было ясно, что именно здесь лежит ключ, который позволит понять его сопротивления.
Благодаря этому примеру у нас есть хорошая возможность понять разницу между анализом характера и активно-суггестивным научением анализу. Я мог бы мягко поощрить пациента, чтобы он побольше рассказал мне о том или ином, для того чтобы искусственно установить положительный трансфер. Но опыт, который я вынес из других случаев, показал мне, что с помощью такой процедуры далеко не уйдешь. Поскольку его поведение не оставляло сомнений в том, что он отвергает анализ в целом и меня в частности, я мог просто «прилипнуть» к этой интерпретации и ждать дальнейших реакций. Когда во время одной из наших встреч наш разговор опять коснулся его сновидения, он сказал, что лучшим доказательством того, что он не отвергает меня, служит то, что он отождествляет меня со своим другом. Я высказал предположение, что, возможно, он ожидает от меня любви и преклонения, то есть того, что давал ему друг. Он был обескуражен и очень обиделся. Ему пришлось признать, что у него действительно были подобные мысли, но он никогда не решился бы высказать их мне. Затем он заявил, что всегда лишь искал любви окружающих, а особенно понимания, и что его позиция по отношению к мужчинам с подчеркнуто маскулинной внешностью объясняется стремлением обрести надежную защиту. Он сказал, что не чувствует себя равным таким мужчинам, а во взаимоотношениях со своим другом играет фемининную роль. Снова материал для интерпретации фемининного переноса был налицо, но его поведение в целом предостерегало от его реализации. Ситуация осложнилась. Из-за элементов его сопротивления, которые я уже понял, он явно отклонял трансферентную ненависть к брату и нарциссически-фемининную позицию по отношению к превосходящим его людям. Мне же приходилось быть очень осторожным, иначе я мог спровоцировать прекращение анализа. Кроме того, при каждой встрече он продолжал жаловаться, что анализ не затрагивает его, и т. д. И хотя мы встречались уже четыре недели, существовало что-то ускользающее от моего понимания. Я чувствовал, что это — существенное и очень активное характерное сопротивление.
Я заболел и не работал две недели. Пациент прислал мне бутылку бренди в качестве тонизирующего. Когда мы снова встретились, он как будто был рад. Тем не менее он по-прежнему продолжал жаловаться и говорил, что его очень беспокоят мысли о смерти, что он постоянно боится, что что-то случится с членами его семьи; и что пока я болел, он все время думал, что я могу умереть. В тот день, когда эта мысль беспокоила его особенно сильно, он послал мне бренди. В этот момент возникло сильное искушение интерпретировать его вытесненное желание смерти. Материал для этого был совершенно очевиден, но я чувствовал, что такая интерпретация будет бесплодной, потому что она отскочит от стены его жалоб на то, что «его ничего не трогает и анализ не оказывает никакого воздействия». Тем временем прояснился секрет двойного смысла жалобы «ничего не трогает меня». Это было выражение наиболее глубокого вытесненного трансферентного желания анального взаимодействия. Но если бы я указал ему на гомосексуальный импульс — который проявился достаточно явно, — разве это прекратило бы протесты против анализа? Впервые выяснилось, в чем состоял смысл его жалобы на бессмысленность анализа. Правда, я мог показать ему необоснованность его жалоб: не было помех в его сновидении, его мысли о смерти стали острее, с ним происходили и другие вещи. Но я знал по опыту, что это не изменило бы ситуацию. Чем дальше, тем больше я чувствовал панцирь, расположенный между бессознательным материалом и анализом, и вынужден был признать, что существование сопротивления не позволяет никаким интерпретациям проникнуть в бессознательное. По этой причине я не предпринимал ничего, кроме постоянного подчеркивания его позиции, объясняя ее как экспрессию неистовой защиты. Я говорил ему, что мысли о смерти в случае моей болезни необязательно являются выражением любовной заботы.
В течение следующих нескольких недель выяснилось, что его чувство неполноценности связано с фемининным переносом, который играл соответствующую роль в его поведении и жалобах. Итак, ситуация все еще не годилась для интерпретации. Смысл его поведения не был достаточно ясен. Суммируя важнейшие аспекты решения, которое было найдено позже, я могу сказать следующее:
а) Он хотел от меня понимания и любви, так же как и от всех мужчин, которые представлялись ему подчеркнуто мужественными. То, что он хотел любви и я разочаровал его, было неоднократно безуспешно проинтерпретировано.
б) Он определенно занимал позицию злобы и ненависти по отношению ко мне, перенесенную с его отношений к брату. В тот момент ее нельзя было разъяснить, поскольку интерпретация была бы отвергнута.
в) Он защищался от своего фемининного переноса. Эту защиту невозможно было интерпретировать, не затронув подавляемую фе-мининность.
г) Из-за своей фемининности он чувствовал себя передо мной неполноценным. Его бесконечные жалобы могли быть только выражением чувства неполноценности.
Теперь я интерпретировал его чувство неполноценности по отношению ко мне. Сначала это не приносило никаких результатов, но после того, как я последовательно, на протяжении нескольких встреч, раскрывал ему смысл его поведения, он позволил себе несколько высказываний, выражающих безграничную злобу, направленную не на меня, а на других мужчин, рядом с которыми он тоже чувствовал себя неполноценным. Я вдруг понял, что его повторяющаяся жалоба могла иметь только один смысл; «анализ не оказывает на меня воздействия» означало «анализ нехорош», то есть «аналитик неполноценен, он импотент, он не в состоянии обнаружить что-то во мне». Жалобы отчасти играли роль торжества победы над аналитиком, а отчасти — роль упрека. Я сказал своему пациенту, что я думаю по поводу его жалоб. Результат меня изумил. Он немедленно привел множество примеров, которые показывали, что он всегда действует таким образом, когда кто-то старается повлиять на него. Он не терпит превосходства кого бы то ни было и всегда старается ниспровергнуть его. Он всегда противится тому, что просит его сделать превосходящий его человек. Затем он вспомнил множество случаев, когда он ощущал злость по отношению к учителям и старался вести себя так, чтобы унизить их.
Здесь имела место подавленная агрессия, наиболее экстремальное проявление которой представляло собой желание смерти. Но вскоре сопротивление появилось в прежней форме, опять начались прежние жалобы, прежние возвраты и прежнее молчание. Но теперь я знал, что мое открытие произвело на него сильное впечатление, которое укрепило его фемининную позицию, что, конечно, спровоцировало усиление защиты от идеи женственности. Анализируя сопротивление, я снова начал с чувства неполноценности по отношению ко мне. Но теперь мои интерпретации исходили из его утверждения, что он не просто чувствует неполноценность, но по причине этого чувства обнаруживает себя в женской роли, которая задевает его мужское самолюбие.
Хотя прежде пациент представлял аналитику ясный материал, связанный с тем, что он понимает свою фемининную позицию по отношению к ярко выраженным маскулинным мужчинам, хотя он и пережил инсайт в связи с этим фактом, теперь он все это отрицал. Снова возникла проблема. Почему он теперь отказывался от своих слов? Я сказал ему, что он чувствует себя неполноценным по сравнению со мной, что он не хочет принимать никаких объяснений от меня, даже если они обращают его к самому себе. Он согласился с этим, после чего в деталях начал рассказывать о своих взаимотношениях с другом.
Он действительно при половых сношениях часто выполнял женскую роль. Теперь я мог показать ему, что его защитная позиция во время анализа была не чем иным, как борьбой против того, чтобы сдаться, а это на его бессознательном уровне было, по-видимому, связано с идеей женственного подчинения аналитику. Это разъяснение задевало его гордость и служило причиной упорного сопротивления влиянию анализа. Однако последовавшее за этим сновидение подтвердило мою гипотезу. Он лежит на кровати вместе с аналитиком, который целует его. Этот сон спровоцировал новую фазу его сопротивления в старой форме — опять последовали жалобы, что анализ его не трогает, что он ничего не чувствует, и т. п. Я вновь интерпретировал жалобы как обесценивание анализа и защиту против того, чтобы сдаться. Но одновременно я начал объяснять ему экономический смысл его защиты. Я сказал, что из того, что он так подробно говорил о своем детстве и отрочестве, можно сделать вывод, что он оградил себя от равнодушия внешнего мира, что он прикрылся от грубости и холодности отца, брата и учителей и это отчуждение казалось ему единственным спасением, несмотря на то что это благополучие потребовало огромной жертвы.
Эта интерпретация показалась ему очень правдоподобной, и вскоре он вспомнил свое отношение к учителям. Он всегда чувствовал их холодность и отстраненность по отношению к нему (явная проекция его собственной позиции), и хотя он испытывал гамму эмоций, когда они наказывали или бранили его, но тем не менее оставался безучастным, индифферентным. Затем он сказал, что ему часто хочется, чтобы я был более суров с ним. Тогда это желание мне показалось неуместным. Только значительно позже прояснилось, что ему хотелось видеть меня и мои прототипы (учителей) в негативном свете своей злобы. Несколько дней анализ проходил гладко, без сопротивления. Он вспомнил, что в детстве у него был период приступов буйства и агрессивности. Параллельно он описывал свои сновидения с сильной фемининной позицией, направленной на меня. Мне оставалось только заключить, что воспоминание об агрессивности мобилизовало его чувство вины, которое теперь выражалось в пассивно-фемининных сновидениях. Я не анализировал эти сновидения не только потому, что они не имели непосредственной связи с актуальной ситуацией переноса, но и потому, что, казалось, пациент не готов понять связь между его агрессией и снами, выражающими чувство вины. Многие аналитики будут возражать против такого произвольного отбора материала. Опыт показывает, однако, что наибольший терапевтический эффект имеет место тогда, когда между ситуацией переноса и инфантильным материалом уже установлена непосредственная связь. Я только высказываю предположение, что, судя по воспоминаниям этого пациента об агрессивном инфантильном поведении, он не всегда был таким, каким предстал в настоящее время, а совершенно другим, противоположным нынешнему. Анализ мог бы позволить ему узнать, когда и при каких обстоятельствах в его характере произошли изменения. Я сказал ему, что свойственная ему сегодня фемининность, возможно, обратная сторона прежней его агрессивной мужественности. Пациент отреагировал на это тем, что вновь вернулся к старому сопротивлению, опять начав жаловаться, что не может постичь смысл всего сказанного, что вообще анализ не трогает его, и т. д.
Я снова интерпретировал его чувство неполноценности и повторяющиеся попытки показать несостоятельность анализа и аналитика. Но теперь я еще постарался проработать перенос, связанный с братом, подчеркнув его слова о том, что брат всегда играл доминирующую роль. На это он отреагировал сильным смущением, которое объясняется тем, что мы имели дело с его основным детским конфликтом. Он снова говорил о том, как много внимания его мать уделяла брату, но о своей субъективной оценке этого не упомянул, Установление причинной связи показало, что зависть к брату была полностью вытеснена. Видимо, его зависть так тесно ассоциировалась с интенсивной ненавистью, что он не пускал в сознание даже ее. Приближение к этой проблеме спровоцировало особенно яростное сопротивление, которое продолжалось несколько дней в форме уже стереотипных жалоб. Поскольку сопротивление не двигалось с места, можно было заключить, что это было особенно острое отторжение личности аналитика. Я попросил пациента снова как можно свободнее и смелее высказаться об анализе и особенно об аналитике и сказать мне, какое впечатление я произвел на него во время первой встречи.
После сильного замешательства он сказал, что аналитик представляется ему мужественным и жестким, мужчиной, который абсолютно безжалостен к женщинам. Я спросил его об отношении к мужчинам, которые производили на него впечатление особей с сильной потенцией.
Четвертый месяц анализа подходил к концу. К этому времени впервые прорвалось вытесненное отношение к брату, тесно связанное с наиболее искажающей трансферентной позицией — завистью к потенции. В состоянии сильного аффекта он вспомнил, что всегда осуждал брата за то, что он волочился за женщинами, соблазнял их и потом хвастался этим. Он сказал, что я напоминаю ему брата. Я объяснил, что он видит во мне своего сексуально озабоченного брата и не может открыться мне, потому что осуждает меня и обижается из-за моего превосходства, так же как обижался на брата. Теперь стало ясно, что основой его чувства неполноценности было чувство импотенции.
Итак, открылось то, что выявляется всегда, когда анализ точен и последователен. Центральный элемент характерного сопротивления всплыл на поверхность. Пациент неожиданно вспомнил, как неоднократно сравнивал свой маленький пенис с большим пенисом брата и как завидовал последнему.
Как и следовало ожидать, последовала новая волна сопротивления. Снова посыпались жалобы «я не могу ничего поделать». Но теперь я мог продвинуться дальше в интерпретации и показать ему, что он «отыгрывает» импотенцию. Реакция была совершенно неожиданной. На мое разъяснение его недоверия он впервые заявил, что не верит никому и ничему, и анализу тоже. Это было, конечно же, значительным прогрессом, но аналитическая ситуация от этого не стала ясней. Два часа он говорил обо всех разочарованиях, которые ему пришлось пережить, и был уверен, что его аргументы рационально объясняли его неверие. И снова возникло старое сопротивление. Мне было неясно, что еще я мог бы предпринять в этот момент, поэтому я ждал. Такое поведение продолжалось несколько дней. Я только интерпретировал снова и снова те элементы его сопротивления, которые были уже хорошо известны. Затем вдруг выявился новый элемент. Пациент сказал, что боится анализа, потому что он может лишить его привычных идеалов. Ситуация снова прояснилась. Он переносил свою кастрационную тревогу с брата на меня. Он меня боялся. Конечно, я не стал затрагивать его кастрационную тревогу, но, принимая во внимание его чувство неполноценности и импотенцию, снова спросил, не дают ли его высокие идеалы чувства превосходства над всеми остальными людьми. Он открыто признал это. Более того, он заявил, что действительно лучше всех тех, кто волочится за женщинами и ведет животную сексуальную жизнь. Однако потом добавил, что это чувство часто нарушалось его импотенцией и что, по-видимому, он в конце концов почти примирился со своей сексуальной слабостью. Теперь я мог показать ему невротический способ, к которому он прибегал, стараясь преодолеть свою импотенцию: он стремился утвердиться в сфере идеалов. Я раскрыл ему суть механизма компенсации и снова подчеркнул его сопротивление анализу, возникшее из-за скрытого чувства превосходства. Я сказал ему, что он не только втайне считает себя лучше и умнее других людей, но что именно по этой причине он и сопротивляется анализу. Если бы это сопротивление не удалось побороть, ему бы пришлось обратиться за дополнительной помощью к кому-то еще, что в конечном счете привело бы к победе над неврозом, тайное удовольствие от которого было уже почти «разоблачено». С точки зрения его невротического состояния это воспринималось бы как поражение, которое, кроме прочего, бессознательно истолковывалось как принятие женской роли. Таким образом, продвигаясь от эго и защитных механизмов, я подготовил почву для интерпретации кастрационного комплекса и фемининной фиксации.
Дальше анализ характера развивался успешно. Шло продвижение вглубь — от модели его поведения к ядру невроза — кастрационной тревоге, зависти к брату, вызванной тем, что мать предпочла ему старшего сына, и разочарованию пациента в матери. В этом методе важно не просто вынесение бессознательных элементов на поверхность (что зачастую происходит спонтанно), а придание этому процессу логической последовательности и установление тесного контакта с эго-защитой и переносом. Далее, важно, что это происходит без каких бы то ни было дополнительных стимулов или побуждений, а естественным образом по ходу аналитической интерпретации поведения пациента. Кроме того, важно, что это сопровождается соответствующими аффектами. Именно эти факторы определяют последовательность анализа характера. Таким образом происходит основательная проработка конфликтов, ассимилированных эго.
Для сравнения предположим, что могло бы произойти без последовательного акцентирования способов защиты. В самом начале у нас была возможность интерпретировать пассивно-гомосексуальное отношение к брату и желание смерти. Несомненно, сновидения и ассоциации могли бы предоставлять нам необходимый дополнительный материал для интерпретации. Но без предварительной сиc тематической и детальной проработки эго-защиты, интерпретации не сопровождались бы аффектом. В результате пациент обогатился бы дополнительной информацией о пассивных влечениях лишь на интеллектуальном уровне, наряду с неистовой аффективной защитой против них. Аффективное стремление к пассивности и импульсы желания смерти продолжали бы сохраняться в функционирующей защите. В конце концов возникла бы хаотическая ситуация, иначе говоря, типичная картина беспомощности анализа, когда он богат интерпретациями и беден результатами.
Несколько месяцев кропотливой и упорной работы над эго-защитами пациента, особенно над формами их выражения (жалобами, манерой говорить и т. д.), подняли эго на тот уровень, который нужен для ассимиляции вытесненного. Это несколько высвободило аффекты и позволило переместить их в направлении вытесненных идей. Нельзя, однако, говорить, что в этом случае использовались две различные техники. Если работать с пациентом, используя динамический подход, то у нас остается только одна возможность. Я полагаю, что этот случай прояснил иную концепцию приложения теории к практике. Самый важный критерий упорядоченного анализа — применение нескольких точных и последовательных интерпретаций вместо обильной несистематизированной и несогласованной с динамическим и экономическим аспектами интерпретацией. Если не позволить материалу сбить аналитика с толку, если точно оценить динамические и экономические характеристики материала, то позже он обретет большую основательность и аффективно обогатится.
Второй критерий — континуум, непрерывность связей между имеющейся актуальной и инфантильной ситуациями. Хотя вначале разнообразные элементы всего этого содержания беспорядочно сосуществуют друг с другом, они выстраиваются аналитиком в логическую последовательность сопротивлений и содержаний, последовательность, детерминированную динамикой и структурой индивидуального невроза. В случае несистематической интерпретации возникает необходимость каждый раз начинать сначала, двигаясь, скорее, наугад, нежели по установленному маршруту. Методом характерно-аналитической работы с сопротивлениями процесс анализа развивается как бы сам по себе. В первом случае вначале анализ будет идти гладко, но постепенно обрастать проблемами. Во втором — самые большие трудности встретятся в первые несколько недель и месяцев лечения, но они подготовят почву для дальнейшего ровного продвижения, в том числе и для гладкой работы с глубоко вытесненным материалом. Эффективность анализа зависит от работы на вводном этапе, то есть от того, насколько точно проработаны сопротивления.
Третий критерий — отказ от беспорядочного «прилипания» то к одной, то к другой содержательной точке бессознательного, которую вроде бы удалось нащупать в тот или иной момент анализа; концентрация на точке, которая скрывает наиболее важную эго-защиту, и систематическое расширение «бреши» в бессознательное именно в этом месте. Кроме того, необходима проработка инфантильной фиксации, которая наиболее аффективно значима в каждый данный момент времени.
Та или иная бессознательная позиция пациента, проявляющаяся в сновидениях или ассоциациях, может быть ключевым звеном невроза, но с технической точки зрения может не иметь почти никакого значения. В случае нашего пациента фемининная позиция в отношениях с братом имела центральное патогенное значение. Для нас же основной технической проблемой в первые несколько месяцев работы с ним был страх потерять высокие идеалы, которые компенсировали его импотенцию. Обычная ошибка аналитиков заключается в том, что ими атакуется центральное патогенное звено невроза, которое, как правило, проявляет себя как раз в самом начале анализа. Вместо этого необходимо атаковать наличную, явную позицию, которая, если прорабатывать ее систематически, неизбежно приведет к центральной патогенной ситуации. Важно, и во многих случаях это упускается из виду, как, когда и с какой стороны подойти к центральной точке невроза.
То, что мы описываем как анализ характера, без труда вписывается во фрейдовскую теорию сопротивлений, их формирования и разрешения. Мы знаем, что каждое сопротивление связано с импульсом ид, который отталкивается, и эго-импульсом, который его отталкивает. Оба импульса бессознательны. В принципе, казалось бы, все равно, что интерпретировать в первую очередь — ид-импульс или эго-импульс. Например, если в начале анализа возникает гомосексуальное сопротивление в форме молчания, можно приблизиться к ид-импульсу, сказав пациенту, что он захвачен мыслью о любви аналитика и влюбленностью в него. Можно интерпретировать этот положительный перенос, и тогда, если пациент «не ускользнет», в лучшем случае потратить много времени на то, чтобы он смог примириться с этой запретной идеей. Однако все же в первую очередь предпочтительнее приблизиться к эго-защите, которая более тесно связана с сознательным «я». Вначале можно просто называть пациенту ту или иную причину, по которой он сохраняет молчание, то есть не прикасаться к ид-импульсу, не говорить, что он защищается от анализа, потому что анализ кажется ему опасным. В первом случае мы привязаны к аспекту ид, а во втором — к аспекту сопротивления эго, к эго-защите.
Следуя по второму пути, мы охватываем отрицательный перенос, к которому в конечном итоге приводит всякая защита, а кроме того, характер пациента, панцирь эго. Сознательные пласты каждого сопротивления, которые расположены ближе к поверхности, неизбежно формируются в негативное отношение к аналитику, независимо от того, чем является отталкиваемый ид-импульс — любовью или ненавистью. Свои защиты от ид-импульса эго проецирует на аналитика, который становится опасным врагом, потому что, настаивая на выполнении основного правила, аналитик невольно провоцирует ид-импудьсы, тем самым нарушая невротическое равновесие. Эго, защищаясь, прибегает к древним формам негативных отношений; оно использует импульсы ненависти, исходящие от ид, даже если это отвергнутые импульсы любви.
Если мы придерживаемся правила подхода к сопротивлениям со стороны эго, то одновременно неминуемо разрешаем определенный объем отрицательного переноса, ненависти. Этот маневр позволяет избежать опасности проглядеть деструктивные, часто хорошо скрытые тенденции, а также усиливает положительный перенос. Пациент легче принимает интерпретации эго, потому что они более созвучны его сознательному опыту, чем интерпретации ид. В дальнейшем ему будет легче иметь дело с последними.
Какими бы ни были вытесненные ид-импульсы, эго-защиты всегда имеют одну и ту же форму, соответствующую характеру пациента. Но разные люди по-разному отталкивают одни и те же ид-импульсы. Если интерпретировать только их, мы не притронемся к характеру. Если же, напротив, в каждом случае мы будем подходить к работе с сопротивлением со стороны защит эго, то тогда мы включим в анализ и невротический характер. В первом случае мы сразу же говорим пациенту,
чтоза импульсы он отталкивает. Во втором — сначала проясняем ему, что он что-то отталкивает, а затем объясняем,
какон это делает и каков смысл его защиты (анализ характера). И только потом, когда анализ сопротивления в достаточной мере продвинулся, пациенту можно сказать (или помочь определить самому), что именно он отталкивает. Проделывая такой крюк в интерпретации ид-импульсов, мы анализируем все соответствующие позиции эго. Это снимает опасность того, что пациент слишком рано научится чему-то или что он будет лишен аффекта и нашего участия.
Анализ, в котором много внимания уделяется отношениям пациента, проходит более упорядоченным и логичным курсом и не страдает от теоретических выкладок. Хотя в этом случае мы действительно позже «добываем» важные инфантильные переживания, но это более чем достаточно вознаграждает нас в виде того эмоционального оживления, которое сопровождает появление инфантильного материала после аналитической работы над характерным сопротивлением.
Заметим, что нам не следует избегать упоминания о некоторых негативных аспектах последовательного анализа характера. Для пациента это очень тяжелая ноша. Он страдает гораздо больше, чем если по собственному убеждению расстается со своим характером. Правда, при этом процесс характеризуется как селективный. Кому не под силу его выдержать, тому не видать успеха. Но ведь прийти даже к такому результату лучше через несколько месяцев, чем через несколько лет. Опыт показывает, что, если не проявлено характерное сопротивление, не следует ожидать удовлетворительного результата.
Преодоление характерного сопротивления не означает, что характер изменился, что, конечно, возможно только после анализа инфантильных истоков. Это лишь означает, что пациент получает возможность объективно взглянуть на свой характер и проявить к нему аналитический интерес, что, в свою очередь, может привести к ощутимому продвижению в анализе.
д) Ослабление характерного панциря.
До этого мы говорили об анализе симптома, о том, что невротическая черта характера, которая фактически является тем же симптомом, с начала анализа рассматривается изолированно и объективно. В то время как собственно черту характера необходимо продолжительное время выделять так, чтобы пациент обратил на нее внимание и осмыслил так же, как симптом. Сделать это легко удается очень редко. Большинство пациентов не склонны объективно рассматривать свой характер. Это объяснимо, потому что объективно анализировать характер означает расшатывать механизм нар-циссического проецирования, освобождая тревогу, которая в нем заключена.
Двадцатипятилетний мужчина обратился к аналитику в связи с появлением у него слабых симптомов, с жалобой на нарушение работоспособности. Он демонстрировал свободное, самоуверенное поведение, но при этом создавалось впечатление, что его манера держаться искусственна и что он не устанавливает искренних отношений с человеком, с которым разговаривает. В его манере говорить было нечто холодное, какая-то скрытая ирония. И хотя он часто улыбался, было неясно, что выражает его улыбка: смущение, превосходство или иронию.
Анализ начался с бурных эмоций и обильного отыгрывания. Он плакал, когда говорил о смерти матери, и сыпал проклятьями, описывая манеру воспитания детей в его семье. Брак его родителей был крайне неудачным. Мать была очень строга с сыном, а со своими родными братьями и сестрами он лишь недавно установил какие-то отношения. То, как он говорил, усиливало мое первое впечатление о нем — ни его слезы, ни его проклятья, никакие другие эмоции на самом деле не естественны и не проявляются в полной мере. Он сам заявил, что все настолько нелепо, плохо, что только и остается смеяться надо всем, что сам же и говорит. Уже по прошествии нескольких часов первого сеанса он начал меня провоцировать. К примеру, он мог, когда я заканчивал сеанс, демонстративно лежать на кушетке или продолжать говорить. Однажды он спросил меня, что бы я стал делать, если бы он вцепился мне в глотку. Два дня спустя он попытался напугать меня, неожиданно вскинув руку в сторону моей головы. Я инстинктивно отпрянул и сказал ему, что при анализе допускается говорить все, что приходит в голову, но не делать, что вздумается. В другой раз он ударил меня по руке. Глубинный смысл его поведения, который пока еще нельзя было интерпретировать на данном этапе, состоял в гомосексуальном переносе, проявлявшем себя как садизм. Когда я на поверхностном уровне интерпретировал эти действия как провокационные, он усмехнулся и замкнулся еще больше. Действия прекратились, но и коммуникации — тоже. Осталась только формальная улыбка. Он замолчал. Когда я определил характер его поведения как защитный, он только усмехнулся и, помолчав, повторил, явно иронизируя надо мной, сказанное мной слово «сопротивление». Именно это — его ухмылка и ирония в мой адрес — стало центром аналитической работы.
Это была трудная ситуация. Кроме нескольких услышанных детских воспоминаний, я не знал о нем ничего. Мне оставалось иметь дело лишь с его манерой поведения во время анализа. Некоторое время я просто ждал и наблюдал. Но его поведение оставалось неизменным на протяжении двух недель. Затем мне пришло в голову, что его ухмылка появлялась тогда, когда я отражал его агрессию. Я попытался объяснить ему, в чем смысл его усмешек. Я сказал ему, что не сомневаюсь, что его улыбка может многое означать, но в настоящий момент она представляет собой реакцию на мою трусость, которую я продемонстрировал, инстинктивно отпрянув от его руки. Он сказал, что может быть и так, но продолжал усмехаться. Он говорил о пустяках и насмехался над анализом, говорил, что не верит моим словам. Так выяснилось, что его усмешка служила защитой от анализа. Я повторял ему это на каждом сеансе. Несколькими неделями раньше он видел сон, в котором машина рассекала длинную полосу глины на отдельные кирпичи. Связь этого сновидения с аналитической ситуацией не устанавливалась, потому что мой пациент не продуцировал никаких ассоциаций. Наконец он заявил, что смысл сновидения очень прост, — по-видимому, он связан с комплексом кастрации, и усмехнулся. Я обратил его внимание на то, что его ирония не что иное, как попытка оттолкнуть знак, который бессознательное подает через его сновидение. Вскоре у него появилось смутное воспоминание, которое оказалось чрезвычайно важным для последующего развития анализа. Он вспомнил, как однажды в пятилетнем возрасте, играя в коня на заднем дворе, ползал на четвереньках, высунув из трусиков пенис. Мать прервала его игру, спросив, чем это он занимается. Он отреагировал на вопрос усмешкой. И хотя в тот момент я ничего больше не узнал, тем не менее одна деталь прояснилась. Его усмешка была отголоском материнского переноса. Когда я высказал предположение, что он ведет себя во время анализа так же, как вел себя с матерью, что его улыбка должна иметь определенный смысл, он только опять усмехнулся и ответил, что все это хорошо, но не кажется ему правдоподобным. Несколько дней он молчал и ухмылялся, а я продолжал интерпретировать его поведение как защиту против анализа, подчеркивая, что ироничная улыбка — это попытка преодолеть скрытый страх передо мной. Все мои интерпретации снова и снова отскакивали от его стереотипной усмешки, а я продолжал неустанно интерпретировать ее как защиту от моего влияния. Я выдвигал предположение о том, что скорее всего он усмехается всегда, а не только во время анализа; в конце концов он вынужден был признать, что таково его отношение к жизни. Через несколько дней, он с обычной своей усмешкой сказал мне:
«Сегодня вы будете довольны, доктор. «Кирпичи» на языке моей матери — это лошадиные яйца. Замечательно, не правда ли? Теперь вы видите, это кастрационный комплекс». Я сказал, что может быть и так. Но, во всяком случае, пока сохраняется защитная позиция, анализ сновидения невозможен, и что без сомнения своей улыбкой он сведет к нулю любую ассоциацию и интерпретацию. Надо сказать, что его усмешка стала заметней, в ней появилось больше чувства и насмешливого отношения ко всему. Я сказал пациенту, что нет нужды скрывать ироничное отношение к анализу и можно насмешничать в открытую. С этого момента он начал иронизировать гораздо откровеннее.
Его ассоциации, несмотря на ироничные намеки, были ценными для понимания ситуации. Вероятно, как это часто бывает, ему представлялось, что анализ таит в себе нечто, «угрожающее» кастрацией. Сначала он отвращал эту опасность, прибегнув к агрессии, а позже — к усмешке. Я вновь обратился к его агрессии, которую он проявлял в начале анализа, и дополнил свою прежнюю интерпретацию, сказав, что своими провокациями он проверяет меня. Он хочет увидеть, на что я способен, насколько он может довериться мне. Что, говоря другими словами, означает: он испытывает недоверие, основанное на детском страхе. Такая интерпретация заметно впечатлила его. На мгновение он растерялся, но затем быстро вернулся к своей прежней позиции к анализу и продолжал отгораживаться от моих интерпретаций улыбкой. Я сохранял последовательность интерпретаций, выстраивая их на различных признаках.
Я знал, что нахожусь на правильном пути, и, похоже, подорвал его эго-защиту. Тем не менее он все так же неизменно продолжал усмехаться на протяжении еще нескольких встреч. Теперь я интерпретировал более интенсивно, вплотную подобравшись к предполагаемому детскому страху. Я сказал пациенту, что он боится анализа, потому что в результате могут возобновиться его детские конфликты, которые, как ему кажется, он разрешил своей ироничной позицией. Но это не так, ведь его возбуждение в тот момент, когда он говорил о смерти матери, было искренним. Я решился заключить, что его отношения с матерью не были столь простыми. Он не только боялся ее и иронизировал над ней, но и любил ее. Потом он более серьезно, чем обычно, стал рассказывать в деталях о ее недобром отношении к нему. Однажды, когда он вел себя неподобающим образом, мать даже порезала ему руку ножом. Правда, он добавил: «Ну, если следовать книгам, это опять кастрационный комплекс, да?» Тем не менее было заметно, что с мим происходило что-то серьезное. Я продолжал интерпретировать скрытый смысл его ироничной усмешки всякий раз, когда она проявлялась. Анализ способствовал появлению сновидений, выраженное содержание которых представляло собой символическую кастрацию идей. Наконец последовали такие сновидения: в одном из них были лошади — в другом на огненной повозке возвышалась высокая башня. Огромный столб воды хлынул из башни в пылающий дом. В этот момент у пациента произошло непроизвольное мочеиспускание. Он сам понял связь между лошадьми во сне и игрой в коня наяву, хотя и сопроводил это замечание ухмылкой. Более того, он вспомнил, что всегда проявлял нездоровый интерес к большим лошадиным пенисам. Он думал в детстве, что, играя, должен имитировать коня именно так. Кроме того, он получал большое удовольствие при мочеиспускании. Он не помнил, мочился ли в кровать, когда был ребенком.
Во время следующего обсуждения инфантильного смысла его усмешки он предположил, что, возможно, его улыбка в ответ на окрик матери, когда он играл в коня, была не насмешкой над ней, а попыткой примириться с матерью из страха, что она может устроить ему нагоняй за эту игру. Таким образом, он все ближе и ближе сам подходил к тому, что я уже интерпретировал месяцами, исходя из его поведения во время анализа. Со временем улыбка изменила свою функцию и смысл: первоначально она представляла собой попытку примириться, позже служила компенсацией внутреннего страха и наконец, она стала использоваться для того, чтобы почувствовать свое превосходство. Это объяснение пациент дал сам, когда на протяжении нескольких сеансов реконструировал тот путь, который привел к его детскому страданию.
Смысл поведения был таким: «Со мной ничего не может случиться, ничто в меня не проникнет». Исходя из последнего, усмешка выполняла роль защиты от анализа, она служила ему для того, чтобы уберечь от реактивирования старых конфликтов. Базовым мотивом защиты был детский страх. Сон, который он увидел в конце четвертого месяца анализа, раскрыл этот глубинный пласт страха, боязни быть покинутым матерью. Сновидение было таким: «Я еду с неизвестным человеком на машине через маленький, совершенно пустой и заброшенный городок. Пробегают лошади, стекла в окнах разбиты. Никого не видно. Будто это место опустошила смерть. Мы доезжаем до ворот, где я хочу повернуть назад. Я говорю своему попутчику, что надо бы еще посмотреть. Появляются мужчина и женщина в траурной одежде, стоящие на коленях на тротуаре. Я пытаюсь что-то спросить у них. Когда я прикасаюсь к их плечам, они подпрыгивают, и я в испуге просыпаюсь». Наиболее значимая ассоциация была следующей: город напоминал тот, в котором мой пациент жил до четырехлетнего возраста. Смерть матери и инфантильное чувство, что он остался один, проявилось совершенно отчетливо. Попутчиком был аналитик. Впервые пациент пересказывал свой сон серьезно, без обычной усмешки. Характерное сопротивление было пробито, и установлена связь с детством. После этого анализ протекал без особых трудностей, прерываясь, конечно, возвращениями к старому характерному сопротивлению, как это бывает во всех случаях.
Надо отметить, что сложности были, конечно, значительно серьезнее, чем можно представить себе по этим коротким заметкам. Фаза сопротивления длилась шесть месяцев, ее характеризовали насмешки над анализом, которые продолжались целыми днями и неделями. Без исключительного терпения и убежденности в действенности последовательных интерпретаций характерного сопротивления, терапевт может отступить и сдаться.
Давайте посмотрим, возможно ли было аналитическое проникновение в механизм этого случая, если бы применялись другие технические процедуры? Вместо того чтобы постоянно обращать внимание на модель поведения, можно было бы основательно проанализировать редкие сновидения пациента. Возможно, у него возникли бы ассоциации, пригодные для интерпретаций. Может быть, не так важно, что до начала анализа пациент не видел снов или забывал их, а также неважно, что он видит сны, содержание которых неадекватно аналитической ситуации до тех пор, пока не начата последовательная интерпретация его поведения. Кто-то может возразить, что пациент всегда продуцирует сновидения спонтанно, что не может служить аргументом, потому что не оправдывает ни тот, ни другой путь. В любом случае у нас есть большой опыт, который подсказывает, что такую ситуацию, как в случае этого пациента, трудно разрешить одним лишь пассивным ожиданием. Если же это и происходит, то случайно, и аналитик при этом никак не контролирует процесс. Теперь давайте предположим, что мы интерпретируем ассоциации пациента в связи с кастрационным комплексом, то есть стараемся привести в его сознание страх отсечения. Возможно, это тоже в конце концов привело бы к успеху. Но в этом нельзя быть уверенными. В этом случае нам придется признать случайную природу происходящего, что заставляет нас отвергнуть такую технику, которая старается обойти существующее сопротивление как нечто, не пригодное для анализа. Подобная техника вернет нас к такому Уровню анализа, при котором можно не беспокоиться о сопротивлениях, потому что о них не знаешь, и при котором, соответственно директивно интерпретируется смысл бессознательного материала. Из истории болезни ясно, что это будет означать тем самым отрицание эго-защит.
Кто-то опять-таки может возразить, что, хотя техническое решение этого случая было точным, мои доводы непонятны, все так было очевидно, что именно этим путем следуют все аналитики. Действительно, основной принцип не нов. Да, это не что иное, последовательное применение анализа сопротивления. Однако многие годы моего участия в Техническом семинаре показывают, что обычно аналитики теоретически знают и понимают принципы техники сопротивления. А на практике в то же время пользуются старой техникой директивной интерпретации бессознательного. Это несоответствие между теоретическим знанием и практическим действием является источником всех ошибочных доводов против систематических попыток Венского семинара развить последовательное приложение теории к терапии. Если они говорят, что все это банально и не ново, то опираются на свои теоретические знания. Если же твердят, что все это неверно, что это не «фрейдовский» анализ, то имеют в виду собственную практику. А она, как мы уже сказали, есть нечто совершенно отличное от теории.
Однажды коллега спросил меня, что бы я стал делать в следующем случае. Последние четыре недели молодой человек, которого он лечит, молчит во время сеансов, но очень приятен и дружелюбен до и после аналитического взаимодействия. Аналитик перепробовал все, чтобы предотвратить прекращение анализа и, когда интерпретация сновидений потерпела провал, назначил срок прекращения анализа. Редкие сны пациента были наполнены сценами садистского убийства. Аналитик высказал пациенту свое предположение, что, судя по его сновидениям, в фантазиях пациент представляет себя убийцей. Но это не помогло. Коллегу не удовлетворило мое утверждение, что интерпретировать такой глубокий материал при наличии острого сопротивления некорректно, независимо от того, насколько ясно он может быть представлен в сновидении. Он считал, что существует иной путь. Когда я сказал ему, что молчание прежде всего можно интерпретировать как сопротивление, он возразил, что этого нельзя сделать, поскольку отсутствует доступный материал, с которым можно работать. Но разве само по себе поведение не является достаточным материалом для анализа, в частности, молчание на протяжении часа, составляющее противоположность дружелюбной позиции вне анализа? Разве не показывает эта ситуация, что пациент выражает своим молчанием негативное отношение к анализу или защиту? И что, судя по его сновидениям, налицо садистские импульсы, которые он пытается компенсировать и закамуфлировать с помощью преувеличенно дружелюбного поведения? Почему же аналитик берет на себя смелость выводить определенные бессознательные процессы из его оговорок и оплошностей, например того, что пациент забывает в кабинете какие-то вещи, и почему не пытается вывести смысл ситуации исходя из его поведения? Неужели поведение пациента в целом — это не менее убедительный материал, нежели оговорки? Все эти доводы моему коллеге показались неубедительными. Он продолжал считать, что за сопротивление нельзя браться из-за отсутствия материала. Без сомнения, интерпретация импульсов убийства была технической ошибкой. Она могла только испугать пациента и насторожить его.
Сложность представленных на семинаре случаев имела ту же природу. От случая к случаю поведение пациента в качестве материала, пригодного для интерпретации, недооценивалось или вовсе отвергалось. Снова и снова обсуждались попытки устранить сопротивление со стороны ид, вместо того чтобы акцентироваться на анализе эго-защит. И, наконец, почти всегда звучал спасительный довод, что пациент просто не хочет выздороветь или что он «слишком нарциссичен».
В принципе ослабление нарциссических защит различных типов не носит каких-то особых отличий. Если, скажем, пациент всегда неаффективен и индифферентен, независимо от того, какой материал он способен предоставить, то мы имеем дело с опасным блокированием аффекта. Если не проработать это состояние прежде, чем предпринимать что-либо дальше, возникает опасность, что весь рассмотренный материал и все интерпретации пропадут даром. При этом пациент превратится в хорошего аналитика-теоретика, в остальном же он не изменится. Если не прерывать анализа по причине «сильного нарциссизма», то можно договориться с пациентом о том, что аналитик будет продолжать расшатывать его аффективную слабость, но по первому требованию пациента все может быть прекращено. С течением времени — обычно через несколько месяцев, а в отдельных случаях через год или полтора, — пациент начинает переживать свою аффективную слабость и ее причины как болезненное состояние, на чем аналитик не перестает заострять внимание. К тому времени терапевт уже достаточно вооружен способами подорвать защиту от состояния тревоги, которая и выражается этой аффективной слабостью. В конце концов пациент начинает бунтовать против опасности, которой угрожает ему анализ, против опасности потерять защитный психический панцирь и оказаться лицом к лицу со своими импульсами, особенно со своей агрессией. Этот бунт активизирует его агрессивность, и впервые происходит эмоциональный взрыв через отрицательный трансфер, который принимает форму приступа ненависти. Если это произошло, дальнейший путь для анализа расчищен. Если агрессивные импульсы проявили себя, значит, блокирование аффекта пробито, и пациент обретает способность к анализу. Сложность для аналитика таится на подходах к скрытой агрессивности.
То же самое верно для характерного сопротивления нарциссических пациентов, которое выражается через их манеру говорить. Они могут, к примеру, иронизировать, использовать технические термины, при этом их речь может быть очень корректной или несколько сумбурной. Любой из перечисленных способов выражения формирует непроницаемый барьер, и реального переживания не последует до тех пор, пока сама манера изъясняться не будет проанализирована. Последовательная интерпретация поведения все равно вызовет нарциссическое негодование. Пациенту не нравится, когда ему указывают, что он говорит иронично, или что он изъясняется техническими терминами, чтобы закамуфлировать чувство неполноценности, скрыть его как от себя самого, так и от аналитика, или что он говорит сумбурно, чтобы выглядеть умным, но не способен выразить свои мысли простыми словами. Таким образом аналитик пробивает брешь в невротическом характере и создает путь для подхода к инфантильному истоку характера и невроза.
Конечно, если акцентировать внимание на природе сопротивления лишь однажды, этого будет недостаточно. Чем сильнее сопротивление, тем упорнее его надо интерпретировать. Если негативная установка пациента к аналитику и сопровождающее ее провокационное поведение подвергается анализу, то вероятность того, что пациент прервет анализ, незначительна.
Непосредственный эффект аналитического ослабления характерного панциря и механизма нарциссической защиты двояк: во-первых, это отрыв аффектов от их реактивной зафиксированности и тайников; во-вторых, освобождение пути для подхода к основным инфантильным конфликтам, эдипову комплексу и кастрационной тревоге. Несомненное преимущество этой процедуры состоит не только в приближении к инфантильным переживаниям как таковым, но и в том, что они анализируются специфическим способом, и эго может их ассимилировать. Можно снова и снова подчеркивать, что один и тот же кусок вытесненного материала будет иметь совершенно иную динамическую значимость в соответствующей стадии, наступившей благодаря ослаблению сопротивления. Во многих случаях аффект инфантильного переживания поглощен характерными защитами. Если просто анализировать содержание, можно выявить воспоминания, но не соответствующие им аффекты. В этих случаях интерпретация инфантильного материала без предварительного отпускания энергии аффектов, которые поглощены характером, является серьезной ошибкой. Поэтому, к примеру, можно долго и безрезультатно анализировать компульсивные характеры.
Если же сначала освободить аффект от защитных характерных образований, то новый катексис инфантильного импульса образуется автоматически. Когда мы следуем линии интерпретации характерно-аналитического сопротивления, воспоминаний без аффекта практически не бывает, поскольку нарушение невротического равновесия, которое происходит во время анализа характера с самого начала, не допускает этого.
Бывают случаи, когда при анализе характер предстает перед аналитиком как незыблемая стена, которая защищает от переживания инфантильной тревоги и хорошо выполняет эту защитную функцию, хотя и не приносит человеку счастья. Если такой человек обращается к аналитику в связи с каким-то симптомом, эта защитная стена точно так же служит характерным сопротивлением, и аналитик вскоре понимает, что ничего сделать невозможно, пока не будет разрушен характерный панцирь, прикрывающий и поглощающий инфантильную тревогу. Так бывает, к примеру, в случае «морального идиотизма»,
а также маниакального и нарциссическо-садистского характера. В таком случае перед аналитиком встает трудный вопрос — оправдывает ли данный симптом применение глубокого анализа характера. Необходимо понять, что характерно-аналитическая деструкция характерологической компенсации временно создает состояние, которое можно приравнять к разрушению личности. Более того, во многих экстремальных случаях такой прорыв неизбежен, прежде чем сможет развиться новая, рациональная личностная структура. Кто-то может, конечно, сказать, что рано или поздно прорыв произойдет в любом случае, что развитие симптома является первым знаком. Тем не менее аналитик будет колебаться, предпринимать ли сопряженное со столь большой ответственностью действие, если нет настоятельного требования.
В связи с этим необходимо учитывать следующее: анализ характера в каждом случае вызывает бурный эмоциональный всплеск и часто порождает опасные ситуации. Поэтому очень важно всегда оставаться хозяином положения, конечно, технически. Именно по этой причине многие аналитики, видимо, будут отказываться от использования метода анализа характера. В таком случае им скорее всего придется распрощаться и с надеждой на успех. С большинством неврозов невозможно работать, используя мягкий подход. Анализ характера, последовательный акцент на характерных сопротивлениях и настойчивая интерпретация их форм, путей и мотивов дают пациенту и аналитику столько же возможностей, сколько и неприятных моментов. Здесь нет ничего общего с методом научения, скорее это жесткий аналитический подход. Поэтому лучше начать анализ с демонстрации пациенту предстоящих трудностей и малоприятных моментов.
е) Оптимальные условия для аналитической редукции наличного материала к инфантильному.
Поскольку последовательная интерпретация поведения спонтанно открывает путь к инфантильным корням невроза, возникает новый вопрос: существуют ли критерии для определения, когда должна произойти редукция наличной модели поведения к ее инфантильному прототипу? Такая редукция, как известно, составляет одну из кардинальных задач анализа, но ведь этот принцип необходимо ежедневно применять на практике. Следует ли осуществить ее, когда у пациента обнаружатся признаки появления соответствующего инфантильного материала, или есть основания повременить с этим?
Прежде всего необходимо подчеркнуть, что во многих случаях не выполняется задача редукции — разрешение сопротивления и устранение амнезии: либо присутствует не более чем интеллектуальное понимание, либо от редукции отказываются из-за сомнений. Это объясняется тем, что — как в случае с осознанием бессознательных идей — топический процесс становится завершенным, только если он сопряжен с динамически-аффективным процессом осознания. Здесь необходимо выполнение двух условий: первое — основные сопротивления должны быть по крайней мере ослаблены, а второе — идея, которая осознается или, в случае редукции, открывает новую ассоциацию, должна быть заряжена определенным минимумом аффекта. Мы знаем, что аффекты, как правило, отделены от вытесненных идей и заключены в острые трасферентные конфликты и сопротивления. Если редуцировать сопротивление к инфантильной ситуации раньше, чем оно разовьется полностью, когда появился только один след ее инфантильного истока, то аффективная энергия останется до конца не использованной. Надо интерпретировать содержание сопротивления, когда соответствующий аффект еще не мобилизован. Таким образом, с динамической точки зрения не следует пресекать сопротивление в зародыше, а, напротив, необходимо дать ему полностью проявиться в ситуации переноса. В случае хронических вялых характерных образований другого пути нет вовсе. К фрейдовскому правилу, что пациента, надо перевести от отыгрывания к вспоминанию, от сегодняшнего дня к детству, необходимо сделать следующее дополнение: сначала хронически ригидные моменты должны быть вновь вызваны к жизни в актуальной ситуации трансфера, ведь и хронические воспаления лечат прежде всего тем, что провоцируют их обострение. При характерном сопротивлении это необходимо. На более поздних стадиях аналитической работы, когда уже установлены определенные кооперативные отношения, необходимость в этом уменьшается. Может создаться впечатление, что многие аналитики прибегают к немедленной редукции в еще совершенно незрелой ситуации трансфера в связи с боязнью сильнейшего шквального трансферентного сопротивления. Это созвучно тому, что, несмотря на усовершенствование теоретических знаний, сопротивление еще часто считается чем-то нежелательным и лишь нарушающим аналитический процесс. Отсюда возникает неверная тенденция обходить выявление сопротивлений, вместо того чтобы дать им полностью проявиться и затем излечить. Не следует забывать, что неврозы сами по себе состоят из сопротивлений, что, разрешая каждое сопротивление, мы одновременно разрешаем и часть невроза.
Есть и другая причина, по которой необходимо полное проявление сопротивления. Из-за того, что сопротивление имеет сложную структуру, все его детерминации и смыслы можно понять лишь постепенно. Чем полнее понимание картины сопротивления, тем более успешна его последующая интерпретация. Кроме того, двойная природа сопротивления — актуальная и историческая — вынуждает в первую очередь распознать и в полной мере понять содержащиеся в нем формы эго-защиты. Только после того, как прояснится актуальный смысл сопротивления, появляется возможность интерпретировать инфантильный источник. Это справедливо тогда, когда пациент представляет инфантильный материал, необходимый для понимания возникшего сопротивления. Но часто приходится работать со случаями, когда сопротивлению необходимо «дать ход» только потому, что иначе аналитик не получит достаточного количества инфантильного материала.
Итак, техника работы с сопротивлением пациента имеет два аспекта: первый — понимание сопротивления в актуальной ситуации путем интерпретации его актуального смысла; второй — разрешение сопротивления при помощи проведения ассоциаций всплывающего инфантильного материала с актуальным. Таким способом можно легко избежать уклона как в актуальную ситуацию, так и в инфантильную, потому что и той, и другой при интерпретации уделяется равное внимание. Сопротивление же не препятствует анализу, а, напротив, направляет его в наиболее целесообразное русло.
ж) Анализ характера в условиях обильного потока материала.
В тех случаях, когда характер пациента с самого начала препятствует процессу воспоминаний, можно не сомневаться, что анализ характера — это единственно легитимный путь введения больного в процесс терапии. Но как быть в тех случаях, когда характер допускает продуцирование обширного материала воспоминаний? Требуется ли в этих случаях описанный здесь анализ характера? На этот вопрос можно ответить отрицательно, если эти случаи не сопровождаются характерным панцирем. Но поскольку такого практически не встречается, поскольку механизм нарциссической защиты всегда — рано или поздно — оборачивается характерным сопротивлением различной интенсивности и глубины, — фундаментальных отличий между случаями нет. Существует следующее отличие практического характера. В случаях, которые описаны выше, механизм нарциссической защиты лежит на поверхности и непосредственно проявляется как сопротивление, но бывает и по-другому, когда он располагается в более глубоких пластах личности и на первом этапе остается незатронутым. Именно поэтому он и бывает опасен. В первом случае вполне можно предугадать развитие событий. В последнем — аналитик часто довольно долго пребывает в уверенности, что анализ проходит удовлетворительно, поскольку пациент охотно все принимает, демонстрирует быстрые реакции на интерпретации и даже прогрессирует. Но как раз с такими пациентами аналитика и поджидает самое сильное разочарование. Процесс идет, но успех, завершающий аналитический процесс, не наступает. Аналитик выдает свои интерпретации сполна, ему кажется, что пациент полностью сознает первосцену и все инфантильные конфликты, но анализ утопает в пустоте, монотонном повторении старого материала, а пациент не чувствует улучшения. Еще хуже, если успех при трансфере обманет аналитика и покажется ему реальным состоянием дел. А у пациента вскоре после улучшения может произойти полный рецидив.
Обилие негативного опыта, связанного с такими случаями, наталкивает на совершенно очевидное заключение, что аналитик чего-то недоглядел. Упущение вряд ли имеет отношение к содержательной стороне материала — в этом отношении подобные случаи анализа бывают вполне успешными. Скорее всего, это скрытое, нераспознанное сопротивление, которое свело на нет все усилия аналитика. Вскоре обнаруживается, что сопротивления скрыты как раз в нарочитой готовности пациентов к анализу, в отсутствии у них манифестируемых сопротивлений. Сравнивая эти неудачи с успешными курсами лечения, можно обратить внимание, что в неудачных случаях анализ развивается ровно, он никогда не прерывается злобными эмоциональными всплесками, особенно примечательно, что он все время сопровождается положительным переносом. Негативные импульсы по отношению к аналитику возникают чрезвычайно редко. Это не значит, что импульсы ненависти не анализируются; они не бывают представлены при переносе либо вспоминались без аффекта. Прототипами этих случаев являются аффективно слабые нарциссические и пассивно-фемининные характеры. Первые демонстрируют «теплый», а последние — преувеличенно положительный перенос.
Это воспринимается как выздоровление, поскольку такие пациенты сполна обеспечивают инфантильным материалом, вследствие чего содержание этого материала односторонне переоценивается. Однако на протяжении всего аналитического процесса характер функционирует в качестве сильного сопротивления, форма которого остается скрытой. Очень часто такие случаи считаются неизлечимыми или чрезвычайно трудными. И я был с этим согласен до тех пор, пока не разглядел и в этих случаях скрытого сопротивления. Теперь я могу причислять подобные случаи к тем успешным курсам, которые приносят особое удовлетворение.
Характерно-аналитическое введение в этих случаях отличается от других тем, что поток сообщений не прерывается и анализ характерного сопротивления не начинается до тех пор, пока не исчезнут сомнения, что поток этих сообщений и поведение пациента в совокупности перевоплотились в сопротивление. Следующий пример послужит иллюстрацией к этому и продемонстрирует, как характерный анализ приводит к наиболее глубоко вытесненному инфантильному конфликту. Мы рассмотрим этот анализ подробнее, чем предыдущие, ради того, чтобы показать логическое развитие невроза в трансферентном сопротивлении.
<< | >>
Источник: Вильгельм Райх. Анализ характера. 2000 {original}

Еще по теме 2. ХАРАКТЕРНЫЙ ПАНЦИРЬ И ХАРАКТЕРНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ:

  1. ГЛАВА VIII. ГЕНИТАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР И НЕВРОТИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР. СЕКСУАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ ХАРАКТЕРНОГО ПАНЦИРЯ
  2. 2. Характерные черты русской философии
  3. Характерные черты профессионального продавца
  4. 2. ПРЕОДОЛЕНИЕ ДЕТСКОЙ ФОБИИ ЧЕРЕЗ ХАРАКТЕРНУЮ УСТАНОВКУ
  5. Характерные черты моделей бухгалтерского учета
  6. Характерные особенности правильно построенной системы вознаграждений
  7. Глава III. ПОНЯТИЕ ПЕРЕВОДА НА ДРУГУЮ РАБОТУ И ЕГО ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ
  8. 27. Экономические и политические предпосылки образования сословно-представительной монархии в России, ее характерные черты
  9. 3. СЕГМЕНТАРНОЕ СТРОЕНИЕ ПАНЦИРЯ
  10. 2. ПАНЦИРЬ МАЗОХИСТСКОГО ХАРАКТЕРА
  11. 9. УДОВОЛЬСТВИЕ, ТРЕВОГА, ГНЕВ И МЫШЕЧНЫЙ ПАНЦИРЬ
  12. ПОДДЕРЖКА И СОПРОТИВЛЕНИЕ
  13. СОПРОТИВЛЕНИЕ
  14. СОПРОТИВЛЕНИЕ
  15. 3. ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ ПРИ АНАЛИЗЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ
  16. 73. УРОВНИ ПОДДЕРЖКИ И СОПРОТИВЛЕНИЯ
  17. ГЛАВА III ТЕХНИКА ИНТЕРПРЕТАЦИИ И АНАЛИЗА СОПРОТИВЛЕНИЯ
  18. Глава 2 Когнитивное сопротивление
  19. 2. СИСТЕМАТИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ И АНАЛИЗ СОПРОТИВЛЕНИЯ