<<
>>

ИМЕЮТ ЛИ ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ НЕРАЗУМНЫЕ ЖИВОТНЫЕ РАЗУМ?

Излишества ради сравним по отношению к представлениям так называемых неразумных животных с людьми; ведь после [предшествующих] дельных рассуждений мы не отказываемся от насмешек над ослепленными и много о себе мнящими догматиками.

Наши [единомышленники] привыкли все множе-ство неразумных животных сравнивать просто с человеком. Но так как ловко измышляющие доводы догматики считают это сравнение несостоятельным, то мы, продолжая из обширного запаса содержания свою шутку несколько дальше, остановим свое рассуждение на одном только животном, например на собаке, которая, если угодно, кажется са-мым обыкновенным из всех животных. Ибо и в этом случае мы найдем, что эти животные, о которых идет рассуждение, нисколько не ниже нас в отношении вероятности видимых ими явлений. Догматики единодушно соглашаются, что собака превосходит нас своими ощущениями. Она воспринимает больше нас своим обонянием, выслеживая им и невидимых ею зверей. Глазами она также видит их скорее, чем мы, и остро воспринимает слухом.
Но перейдем к разуму. Он бывает либо внутренний, либо внешний. Обратимся сначала к внутреннему. По мнению наиболее противоречащих нам догматиков, именно стоиков, деятельность его проявляется в следующем:

800

в выборе надлежащего и избегании неподходящего, в изучении ведущих к этому искусств, в достижении добродетелей, соответствующих своей природе, а также того, что касается ощущений. Собака же, на которой мы решили остановить ради примера свое рассуждение, делает [себе] выбор надлежащего и из-бегает вредного, отыскивает, [например], годное себе в пищу и отходит пред поднятым бичом. Она обладает также и искусством, доставляющим ей надлежащее, именно охотничьим. Собака не лишена и добродетели; если справедливость состоит в том, чтобы каждому воздавать по заслугам, то собака не может стоять вне добродетели, так как она виляег хвостом [навстречу] домашним и хорошо обходящимся с нею и охраняет их, а чужих и обижающих ее прогоняет.

Если же собака обладает справедливостью, то, так как добродетели следуют взаимно одна за дру-гою, она обладает и другими добродетелями, которых, по словам мудрецов, не имеет большинство людей. Мы видим ее и храброй при защите и понятливой, как [о том] свидетельствует и Гомер, сочинивший, что Одиссей не был узнан ни одним из домочадцев, а был признан одним только Аргосом, причем собака не обманулась изменением тела человека и не отстала от принуждающего представления, которое, как оказалось, она удержала больше, чем люди. По мнению Хрисиппа, который, однако, более всего враждовал против неразумных животных, собака причастна и к прославленной диалектике. А именно, упомянутый муж говорит, что она пользуется пятым, согласно с мнением большинства, из не требующих доказательств умозаключением; когда она приходит к перекрестку, то, обнюхав две дороги, по которым не ушла дичь, она немедленно спешит по третьей, даже не обнюхав ее. «Значит, по смыслу», говорит древний философ, она рассуждает так: «Дичь ушла либо по этой, либо по этой, либо по той дороге; а если не по этой и не по этой, то, значит, по той». Но и собственные свои ощущения собака воспринимает и облегчает их: при колючке, крепко засевшей в ногу, она стремится удалить ее тем, что трет ногу о зем26 Античность

801

лю, а также посредством зубов. Если же у нее где-нибудь есть язва, то, так как грязную рану трудно ле-чить, а чистую легко, она мягко слизывает образующийся гной. И изречение Гиппократа она отлично соблюдает: так как лечением для [раненой] ноги служит неподвижность, то в случае раны на ноге она поднимает ее и, насколько возможно, заботится, чтобы ее не потревожить. Если же ее беспокоят вредные соки, она ест траву и, выплевывая вместе с ней вредное, выздоравливает. Если таковым оказалось это животное, на котором мы остановили ради примера свое рассуждение, а именно: выбирающим себе подходящее, избегающим вызывающее тягости, облада-ющим искусством доставлять себе это подходящее, воспринимающим и облегчающим свои ощущения и не лишенным добродетели — на чем покоится совершенство внутреннего разума, — то вследствие этого собака может явиться совершенной.

Отсюда, кажется мне, некоторые из занимающихся философией и почтили себя прозвищем собаки. Что касает-4 ся до внешнего разума (искусства речи), то пока не представляется необходимым производить о нем изыскание, ибо от него, как противоречащего достижению добродетели, отказывались и некоторые из догматиков, вследствие чего во все время учения хранили молчание; и, кроме того, предположим, что какой-нибудь человек будет нем, но никто из-за этого не назовет его неразумным. Но, чтобы покончить и с этим положением, обратим прежде всего внимание на то, что животные, о которых идет речь, произносят также и человеческие звуки, как, например, сороки и некоторые другие. Но, чтобы оставить и это, [заметим]: если мы не понимаем языка так называемых неразумных животных, то все-таки не представляется невероятным, что они-то разговаривают, а мы их не понимаем. Ведь мы не понимаем также, когда слышим чужой (варварский) язык, и он нам кажется однообразным. Мы слышим, что и собаки издают иные звуки, когда они защищаются от кого-нибудь, или тогда, когда они воют, или когда они подвергаются побоям, или когда они, ласкаясь, виля802

ют хвостом. И вообще, если кто-нибудь обратил бы на это внимание, то он нашел бы как у этого, так и у остальных животных большую разницу в голосе при различных обстоятельствах, так что в силу этого он, наверно, признал бы, что так называемые неразумные животные обладают и внешним разумом. Если же они не уступают людям ни остротой ощущений, ни внутренним разумом, ни, в довершение всего, внешним, то по отношению к представлениям они не менее нас достойны веры. Это положение возможно доказать, переводя одинаковым образом речь и на каждое из других неразумных животных. Кто бы, например, не сказал, что птицы отличаются остротой ума и обладают выразительной речью, так как они знают не только настоящее, но и будущее и объясняют его тем, кто может их понять, указывая это как другим образом, так и голосом?

Но, как я и раньше указал, я довел сравнение до излишества, достаточно, думаю, показав и раньше, что мы не можем ставитьнаши ощущения выше тех, которые возникают у неразумных животных.

Поэтому, если неразумные животные внушают не меньшее доверие, чем мы, в суждении о представлениях, а представления бывают различны, соответственно разнице среди животных, то я буду иметь возможность сказать, каковым кажется мне каждый из подлежащих предметов, но буду принужден, в силу вышесказанного, воздержаться от суждения, каков он по природе.

О пттм ТРОПЕ

Итак, вот каков первый троп воздержания от суждения. Вторым называли мы тот, который возникает от разницы между людьми. Предположим, что кто-нибудь признает, что люди достойны большего доверия, чем неразумные животные; все-таки мы найдем [необходимость] воздержания, поскольку оно зависит и от разницы между нами. Ибо из двух вещей, как говорят, составлен человек, из души и тела, и по отношению к ним обоим мы различаемся друг от друга,

803

именно по отношению к телу внешним видом и присущими каждому организмами. По внешнему виду тело скифа различают от тела индийца, и эту разницу, как говорят, производит различное преобладание соков. В зависимости же от различного преобладания соков возникают и различные представления, как мы установили и в первом рассуждении. Поэтому между людьми существует большая разница в том, какие из внешних предметов они выбирают или избегают. Индийцы радуются одному, а наши соотечест-венники другому, а радоваться различному служит признаком того, что получаешь разные представления от внешних предметов. По присущим же каждому организмам мы отличаемся так, что некоторые легче переваривают бычачье мясо, чем живущих вблизи скал рыбок, и получают расстройство желудка от слабого лесбосского вина. А была, говорят, в Аттике старуха, принимавшая без ущерба для себя тридцать драхм цикуты, Лисида же принимала безболезненно четыре драхмы опия макового сока. А Демофонт, стольник Александра, попав на солнце или в баню, мерз, а в тени согревался. Афинагор же, аргивянин, безболезненно переносил укусы скорпионов и фаланг, а так называемые псиллы не испытывают никакого вреда даже от укусов змей и аспидов, и уроженцы Египта, тснтириты, не ощущают вреда от крокодилов.

Среди эфиопов те, которые живут напротив Мерой у реки Астапа, едят безопасно скорпи-онов, змей и тому подобное. Руфин Халкидский пил чемерицу, и от этого его не рвало и вообще не чистило, но он принимал ее и переваривал, как какой-нибудь из обычных напитков. Хрисерм же, принадлежавший к школе врача Герофила, съев перцу, испытывал боли в желудке. Хирург Сотерих заболевал расстройством всякий раз, как ощущал запах сомовь-его жира. Аргивянин Андрон так мало страдал от жажды, что даже проезжал через безводную Ливию, не нуждаясь в питье. Цезарь Тиберий видел в темноте. Аристотель упоминает про одного жителя Фасоса, которому казалось, что перед ним всегда идет какая-то человеческая фшура. Если после приведения этих

804

немногих примеров из тех, которые имеются у догматиков, ясно, что существует такая большая разница среди людей по отношению к телу, то естественно, что и по отношению к самой душе люди различаются между собою, ибо тело есть некий отпечаток души, как на это указывает и физиономическая мудрость. Главнейшим же доказательством разностороннего и безграничного различия в мыслительной способности людей служит разногласие в учении догматиков как о прочих вещах, так особенно о том, что следует выбирать и что отклонять. Поэтому надлежащим образом высказались об этом и поэты; Пиндар, например, говорит: «Радуют одного почести и венки иетроногих коней, других жизнь в многозлатных хоромах, а тот счастлив, направляясь в быстром корабле через морскую пучину».

А Гомер говорит: «Люди несходны: те любят одно, а другие другое» (Одиссея, п. 14, ст. 228).

Но и трагедия полна подобными же мыслями, именно там говорится: «Если бы всем одно и то же казалось вместе прекрасным и мудрым, то не было бы среди людей враждующего спора» (Еврипид, Финикиянки, ст. 453), и в другом месте: «Изумительно, что одно и то же одним из смертных нравится, другим ненавистно».

Следовательно, если выбор и отказ основываются на удовольствии и неудовольствии, а удовольствие и неудовольствие покоятся на ощущении и представлении, так как одно и то же одни выбирают, а другие избегают, то последовательным будет для нас заключение, что одно и то же оказывает на людей не одинаковое действие, потому что [иначе] они одинаково бы выбирали и отклоняли.

Если же одно и то же производит различное действие, смотря по различию между людьми, то, естественно, и из этого может вытекать воздержание от суждения; именно мы можем с вероятностью сказать, каковым соответственно каждому такому различию кажется каждый из внешних предметов, но, каков он в отношении к своей природе, мы указать не в состоянии. В самом деле, мы будем доверять либо всем людям, либо некоторым; если всем,

805

то мы будем как браться за невозможное, так и принимать противоположности; если же некоторым, то пусть нам скажут, с кем нам надо соглашаться. Плато-новец будет говорить, что с Платоном, эпикуреец — с Эпикуром и соответственно и прочие. И таким образом, враждуя между собою без определенного решения, они снова приведут нас к воздержанию от суждения. Говорящий же, что следует соглашаться с большинством, допускаег известное ребячество, так как никто не может обойти всех людей и пересчитать, что нравится большинству, и можно допустить, что у некоторых народов, которых мы не знаем, то, что у нас встречается редко, присуще большинству, а то, что у нас случается с большинством, происходит редко; поэтому, [может быть, у них] большинство, укушенное фалангой, не испытывает боли, а испытывают ее немногие и редко. Точно так же обстоит дело и с присущими каждому организмами, о которых бы-ло сказано раньше. Поэтому и вследствие различия между людьми вытекает необходимость воздержания от суждения.

О ТРЕТЬЕМ ТРОПЕ

Кош же некоторые из догматиков, будучи самолюбивыми, утверждают, что в суждении о вещах нужно давать предпочтение самим себе перед остальными людьми, то мы, конечно, знаем, что их требование неуместно (ибо и они сами составляют часть этого противоречия; и если, отдавая себе предпочтение, они так судят о явлениях, то еще до начала суждения они принимают явление как обсужденное, перенося суждение на самих себя). Все же, сосредоточившись в своем суждении на одном человеке, как, например, на созданном их грезами мудреце, и желая прийти к воздержанию от суждения, мы обращаемся к третьему по порядку тропу. Мы разумели под ним тот, который основывается на разнице в ощущениях. Что и ощущения различаются между собою, это вполне ясно. Например, картины имеют углубления и возвышения на глаз, но не на ощупь. Мед некоторым ка806

жегся сладким на вкус, но неприятным на вид. Поэтому невозможно сказать, сладок ли он действительно или неприятен. То же и относительно миро: оно ласкает обоняние, но претит вкусу. Так как смола эвфор-бия тяжело действует на глаза и безвредна для других частей тела, то мы не будем в состоянии сказать, безвредна ли она действительно для тела по присущей ей природе или вредна. Точно также и дождевая вода полезна для глаз, а дыхательное горло и легкие грубеют от нее так же, как от оливкового масла, смягчаю-щего, однако, верхний слой кожи. Далее, прикосновение ската к конечностям заставляет их цепенеть, а на другие члены оно действует безболезненно. Поэтому нам нельзя будет говорить, каковой является по своей природе каждая из этих вещей, а можно только сказать, какой она каждый раз кажется. Можно привести и другие сходные примеры, и притом в большом количестве, но, чтобы не терять больше времени, чем позволяет тема, скажем следующее. Каждое из доступных нашему ощущению явлений производит на нас многообразное впечатление. Так, например, яблоко представляется гладким, благоуханным, сладким и желтым. Поэтому неясно, имеет ли оно на самом деле только эти качества, или оно однокачественно и кажется разнообразным только в силу разнообразного устройства органов ощущения, или имеет еще больше качеств, чем нам кажется, но некоторые из них не производят на нас впечатления. Что оно одпокачсствснно, следует заключить из того, что мы раньше говорили о нище, принимаемой телами, о воде, принимаемой деревьями, и о воздухе, вдыхаемом во флейтах, свирелях и тому подобных инструментах. Ибо и яблоко может быть единообразным, но казаться разнообразным в зависимости от разнообразия органов, посредством которых происходит восприятие. Что же касается того, что яблоко может иметь больше качеств, чем нам кажется, то мы здесь рассуждаем так. Представим себе кого-нибудь, имеющего от рождения чувство осязания, запаха и вкуса, но не слышащего и не видящего. Такой человек будет думать, что вообще нет ничего види807

мого или слышимого, а только существуют те три рода качеств, которые он может воспринять. Таким образом, допустимо, что и мы, имеющие только пять чувств, воспринимаем лишь те из качеств яблока, которые мы способны воспринять. Возможно, однако, что существуют и другие качества, подлежащие другим органам ощущения, которыми мы не обладаем, вследствие чего и не воспринимаем ощущаемого ими. Но природа, скажет кто-нибудь, соразмерила ощущение с ощущаемым. Но какая природа? — [так надо спросить], потому что у догматиков существует такой горячий и нерешенный спор о существовании ее самой по себе. Тот, кто судит по вопросу, есть ли природа, либо не будет, по мнению догматиков, внушать доверие, если он простой человек, либо, если он философ, будет сам частью разногласия и не судьей, а судимым. Но, однако, если допустимо, что яблоко обладает только теми качествами, которые, как кажется, мы можем воспринять, или еще большим количеством качеств, или, наоборот, у него нет даже тех качеств, которые подлежат нашим чувствам, то нам будет неясно, каково же яблоко? То же рассуждение имеет силу и о других воспринимаемых чувствами предметах. Если же чувства не могут воспри-нять внешнего мира, то не может их воспринять и мышление, так что из этого рассуждения, по-видимому, должно вытечь воздержание от суждения о внешнем мире.

О ЧЕТВЕРТОМ ТРОПЕ

Однако, чтобы объять своим рассуждением каждое отдельное чувство или чтобы, даже отвлекшись от чувств, иметь возможность достичь воздержания от суждения, обратимся к четвертому его тропу. Это так называемый троп об обстоятельствах, причем под обстоятельствами мы разумеем распределение состояний. Проявление этого тропа мы усматриваем в вопросе о естественном и противоестественном, бодрствовании и сне, в зависимости от возраста, от движения или покоя, от ненависти или любви,

808

I

от недоедания или сытости, от опьянения или трезвости, от предшествующих состояний, от смелости или боязни, от огорчения или радости. Например, в состоянии естественном и неестественном предметы воспринимаются не одинаково: безумным и одержимым божеством кажется, что они слышат богов, а нам — нет. Равным образом они часто говорят, что воспринимают запах от смолы гуттаперчевого дерева и розмарина или подобного тому и еще большего другого, в то время как мы этого не ощущаем. И одна и та же вода, если полить ее на воспаленные части тела, кажется кипятком, а для нас теплой. И одно и то же платье кажется лимонно-желтым тем, у кого глаза налиты кровью, а мне нет. И один и тот же мед мне кажется сладким, а страдающим желтухой горьким. Если же кто-нибудь скажет, что примесь некоторых соков вызывает необычные представления от подлежащих предметов у людей, находящихся в противоестественном состоянии, то мы ответим: ведь и здоровые люди имеют перемешанные соки; поэтому возможно, что эти соки могут сделать так, что внешние предметы, будучи такими по природе, какими они кажутся людям, находящимся, как говорят, в так называемом неестественном состоянии, все-таки кажутся иными здоровым. Придавать же одним из соков силу изменять внешние предметы, а другим нет, будет ложно. Точно так же здоровые люди находятся в соответствии с природой здоровых людей и в противоречии с природой больных, а больные — в противоречии с природой здоровых и в согласии с природой больных, так что и им надо доверять, как находящимся в известном отношении в каком-то естественном состоянии. В зависимости, далее, от сна и бодрствования рождаются различные представления, так что мы не получаем наяву тех же представлений, какие получаем во сне, и равным образом не получаем во сне тех представлений, какие имеем наяву. Поэтому бытие и небытие в этом случае возникает не просто, а в соотношении к чему-нибудь, именно ко сну или бодрствованию. Естественно, следовательно, что мы видим во сне то, чего не су809

шествует наяву, но что не вовсе не существует: оно существует во сне точно так же, как действительность существует наяву, даже если бы ее не было во сне. Что касается соотношений с возрастом, то один и тот же воздух кажется старикам холодным, а цветущему возрасту мягким, и одна и та же краска кажется глубоким старцам темной, а молодым достаточно яркой, и также один и тот же звук кажется иным глу-хим, а другим отчетливым. И в зависимости от выбора и избегания люди тоже испытывают разные побуждения, смотря по различию в возрасте. Детям, например, мячи и обручи кажутся серьезным делом, взрослые выбирают иное, и другое старики. Из этого вытекает, что в зависимости от различного возраста проистекают и различные представления о предме-тах. И в зависимости от движения и покоя предметы кажутся неодинаковыми: именно то, что, стоя на месте, видим мы неподвижным, кажется движущимся, когда мы проплываем мимо. То же самое замечается и в зависимости от любви и ненависти: некоторые чувствуют чрезмерное отвращение от свиного мяса, другие считают особенно приятным. Отсюда и Менандр говорит: «Каким он кажется на взгляд? С каких пор он сделался таким? Какое чудовище! Полное воздержание от несправедливости делает нас и прекрасными».

А многие, имеющие уродливых возлюбленных, считают их великими красавцами. Далее, в зависимости от голода и сытости одна и та же пища кажется особенно вкусной голодным и плохой сытым. В зависимости же от опьянения и трезвости то, что нам трезвым кажется позорным, мы будем считать отнюдь не позорным при опьянении. В зависимости от предшествующих состояний одно и то же вино кажется кислым тем, кто. поел перед этим фиников или фиг, и сладким — поевшим ранее орехов или гороха, а предбанник согревает входящих с улицы, но холодит выходящих, если бы они в нем промедлили. В зависимости же от смелости и боязни одно и то же дело кажется опасным и страшным трусу и нисколько не ужасает более храброго. В зависимости же от радости и печали одни

810

и те же вещи кажутся неприятными огорченным и приятными радующимся. Итак, если существует такая несоразмерность в зависимости от состояний и в разное время люди при этих состояниях делаются различными, то, может быть, легко было бы сказать, каким кажется каждый из предметов каждому человеку, но не так-то легко сказать, каков он, потому что эта несоразмерность неразрешима. Каждый, судящий по этому вопросу, либо сам находится в одном из вышеупомянутых состояний, либо вообще ни в каком. Но сказать, что он не находится вообще ни в каком состоянии, что он, например, не здоров и не болен, не находится ни в движении, ни в покое, не имеет никакого возраста и свободен и от всех других состояний, совершенно бессмысленно. Если же он судит о видимых образах, находясь в каком-либо состоянии, то он сам будет частью разногласия и, кроме того, не безупречным судьей по вопросу о внележащих предметах, потому что он смущен теми состояниями, в которых находится. Поэтому ни бодрствующий не может сравнить представления спящих с представлениями бодрствующих, ни здоровый — представления больных с представлениями здоровых. Мы ведь более доверяем вещам, находящимся налицо и действующим на нас в данную минуту, чем отсутствующим. Но и другим способом неразрешима несоразмерность в таких представлениях. А именно, предпочитающий одно представление другому или одно обстоятельство другому либо делает это без суждения и доказательства, либо рассуждая и доказывая. Но ни без них, [т. е. суждений и доказательств], так как тогда ему не будут доверять, ни с ними [он не может этого делать]. Ибо если он будет судить о представлениях, то во всяком случае будет судить при помощи способа суждения, [критерия]. Этот критерий он признает либо правильным, либо ложным. Если ложным, то он не будет внушать доверия. Если же он станет утверждать его правильность, то либо без доказательства, что этот критерий правилен, либо с доказательством. И если без доказательства, то он не будет внушать доверия; если же с доказательством, то непременно будет необходимо, чтобы и доказательство было правиль811

ным, так как [иначе] он не будет внушать доверия. Но признает ли он правильным доказательство, направленное к достоверности критерия, обсудив его или не обсудив? Если [он сделает это], не обсудив его, то он не будет внушать доверия; если же обсудив, то он скажет, очевидно, что судил его критерием, а для этого критерия мы будем спрашивать доказательство и для него [в свою очередь] критерий. Дело в том, что и доказательство всегда нуждается в критерии, чтобы быть твердым, а критерий в доказательстве, чтобы ка-заться правильным, и не может быть правильного доказательства, если ему не предшествует правильный критерий, и правильного критерия не может быть без того, чтобы заранее быть уверенным в том, что он снабжен доказательством. И таким образом, и доказательство и критерий попадают в заколдованный круг, в котором и то и другое оказывается недостоверным, ибо каждое, ожидая подтверждения через другое, ста-новится недостоверным подобно другому. Итак, если ни без доказательства и критерия, ни с ними никто не может предпочитать одно представление другому, то разные представления, возникающие в зависимости от разных состояний, не могут быть разрешимы, так что, насколько можно судить, и из этого тропа вытекает воздержание от суждения о природе внешних чувств.

О ПЯТОМ ТРОПЕ

Пятый троп говорит о зависимости от положений, расстояний и мест, в зависимости от каждого из этого одни и те же предметы кажутся различными; например, одна и та же колоннада, если глядеть на нее с двух концов, кажется суживающейся, а если глядеть с середины, — повсюду ровной; один и тот же корабль кажется издали маленьким и неподвижным, а вблизи большим и движущимся; одна и та же башня издали кажется круглой, вблизи же четырехугольной. Так бывает в зависимости от расстояний; в зависимости же от мест пламя светильника кажется тусклым на солнце и ярким в темноте; одно и то же весло кажется пре812

Изломленным в воде и прямым на суше, и яйцо, находясь в птице, — мягким, на воздухе же — твердым, и моча рыси, находясь в животном, кажется влажной, а на воздухе — твердой, и коралл — мягким в море и твердым на воздухе, и звук кажется иным, возникая в свирели, и иным — во флейте, и иным — просто на воздухе. И в зависимости от положений одна и та же картина, отклоненная назад, кажется гладкой, а наклоненная вперед — имеющей углубления и выступы. Шеи голубей кажутся различного цвета в зависимости от различных наклонов. Итак, если всякое явление созерцается в известном условии, на известном расстоянии и в известном положении, каждое из которых, как мы показали, производит большое изменение в представлениях, то мы будем вынуждены и через этот трои прийти к воздержанию от суждения, ибо желающий предпочитать одни представления другим будет пробовать невозможное. В самом деле, если он выскажется просто и без доказательства, то не будет внушать доверия; если же он захочет воспользоваться доказательством, то, называя его ложным, уничтожит сам себя; если же он назовет его пра-вильным, то с него потребуют доказательства, чт о оно правильно, а это доказательство в свою очередь потребует другого, потому что и оно должно быть правильным, и так до бесконечности. Устанавливая же бесконечные доказательства, нельзя будет предпочитать одно представление другому. Если же никто не будет в состоянии, ни с доказательством, ни без доказательства, разобраться в упомянутых выше представлениях, то отсюда вытекает воздержа! ше от суждения; ибо мы можем, пожалуй, сказать, какою нам кажется каждая вещь в связи с тем или иным положением, или с тем или иным расстоянием, или при том или ином условии; какова же она по природе, в силу вышесказанного, мы показать не в состоянии.

О ШЕСТОМ ТРОПЕ

Шестой троп находится в зависимости от примесей; по нему мы заключаем, что, если из подлежащих

813

предметов ни один не воспринимается нами обособленно, но вместе с каким-нибудь другим, то возможно, пожалуй, сказать, каковой является смесь из внележащего предмета и из того, вместе с чем она рассматривается, но нам нельзя было бы сказать, каковым является в чистом виде внележащий предмет. А что ничего из внешних предметов не воспринимается обособленно, но непременно вместе с чем-нибудь и что в зависимости от этого последнего оно созерцается иным, это, думаю я, вполне ясно. По крайней мере, наша собственная краска иначе представляется в горячем воздухе, иначе в холодном, и мы не могли бы сказать, какова наша краска по природе, а только то, какой она созерцается нами вместе с каждой из этих примесей. И один и тот же звук кажется иным в соединении с редким воздухом и иным в соединении с густым, и ароматы опьяняют в бане и на солнце гораздо более, чем на холодном воздухе, и тело, окруженное водой, весит легко, а окруженное воздухом — тяжело. Далее, не говоря уже о внешней примеси, наши глаза имеют в себе оболочку и влагу. Так как без них нельзя созерцать види-мого, то оно не может быть воспринято точно: мы воспринимаем смесь, и потому страдающие желтухой видят все желтым, а имеющие кровоизлияние в глазах — кроваво-красным. И если один и тот же звук кажется различным в широко открытых местах и различным в узких и извилистых, различным на чистом воздухе и различным в испорченном, то вероятно, что мы не воспринимаем звука безошибочно; ведь наши уши обладают изогнутыми и узкими отверстиями и загрязнены выделениями, идущими, как говорят, от головы. Мало того, так как материя находится и в ноздрях, и во вкусовых центрах, то вместе с нею, а не в чистом виде мы воспринимаем и подлежащее вкусу и запаху. Таким образом, в силу примесей наши чувства не воспринимают точной сущности внешних предметов. Но не воспринимает их также и разум, главным образом пото-му, что ошибаются его руководители — чувства; кроме того, может быть, и сам он производит какую-ни814

будь присущую ему примесь к тому, что ему сообщают чувства. Ибо в каждом из тех мест, где, по мнению догматиков, находится руководящее начало, мы созерцаем существование известных соков, — захочет ли кто поместить это начало в области мозга, или сердца, или какой-либо другой части живого существа. Значит, и на основании этого тропа мы видим, что, не будучи в состоянии ничего сказать о природе внешних предметов, мы принуждены воздержаться от суждения.

О СЕДЬМОМ ТРОПЕ

Седьмым тропом мы обозначали тот, который касается отношений величины и способа устройства подлежащих предметов, причем под устройством мы понимаем вообще [способ] составления. Ясно, что и на основании этого тропа мы принуждены воздержаться от суждения о природе вещей. Например, оскребки рога козы, созерцаемые просто и без составления, кажутся белыми, а сложенные с составом рога являются черными. Точно так же и опилки серебра сами по себе кажутся черными, в сложении же с целым они представляются белыми. Части тэна-рийского камня, будучи отшлифованы, кажутся белыми, а в сложении с полной совокупностью — желтыми. И песчинки, отделенные друг от друга, кажутся жесткими, собранные же в кучу, они производят мягкое ощущение. И чемерица, если принимать ее тонко растертой и вспененной, производит удушье, но этого не происходит, если она грубо размолота. Вино, употребленное в меру, укрепляет нас, а выпитое с излишком расслабляет тело. Подобно тому и пища оказывает различное действие, смотря по отношению величины: часто, по крайней мере принятая в слишком большом количестве, она разрушает тело несварением и холерическим состоянием. Таким образом, мы и здесь сможем сказать, каковой является маленькая часть рога и каковым он является, составленный из многих тонких частей; и каковым является раздробленное на части серебро, и ка815

ковым является оно, составленное из многих дробных частей; и каковым является крошечный кусочек тэнарийского камня, и каковым является он, состав-ленный из многих маленьких кусков; и, говоря о песчинках, чемерице, о вине и о пище, мы можем разбирать только соотношение их с чем-нибудь, но никоим образом не природу вещей самое по себе вследствие происходящей в зависимости от составлений неодинаковости представлений. Вообще кажется, что и полезное делается вредным в зависимости от неумеренного но отношению к величине употребления, и то, что кажется вредным, если его взять чрезмерно, не вредит в маленьких размерах. Сказанное более всего подтверждается наблюдаемым во врачебных средствах, где точное смешение простых лекарств делает состав полезным, малейшее же допущенное уклонение делает его не только бесполезным, но часто вреднейшим и ядовитым. Таким образом, рассуждение о соотношениях величин и составов разрушает действительность внешнего мира. Вследствие этого вероятно, что и этот троп может привести нас к воздержанию от суждения, так как мы не можем начистоту высказаться о природе внешних предметов.

О восьмом ТЮПЕ

Восьмой троп говорит об отношении к чему-нибудь; на основании его мы заключаем, что раз все существует по отношению к чему-нибудь, то мы удержимся говорить, каково оно обособленное и по своей природе. Но следует знать, что здесь и в других случаях мы употребляем слово «есть» вместо слова «является» (кажется); по внутреннему же смыслу мы говорим следующее: «является по отношению к чему-нибудь». Это же говорится в двояком смысле: во-первых, по от-ношению к судящему (ибо внешний предмет, подлежащий суждению, «кажется» по отношению к судящему) и, во-вторых, по отношению к чему-либо созерцаемому вместе, как, например, «правое» по отношению к «левому». Что все существует по отно816

шению к чему-нибудь, мы доказали уже и раньше, например, касательно судящего мы говорили, что все «является» по отношению к данному животному, или данному человеку, или данному ощущению, или данному положению; касательно же созерцаемого вместе мы говорили, что все является по отношению к данной примеси, данному способу, данному составу, определенной величине и определенному положению. Но и другим, отдельным от этого образом можно заключить, что все существует по отношению к чему-нибудь, а именно следующим тропом. Отличаются ли от вещей, имеющих отношение к чему-нибудь, вещи, существующие отлично от других, или нет? Если не отличаются, то, значит, и эти последние существуют по отношению к чему-нибудь; если же отличаются, то все-таки вещи, существующие отлично от других, находятся в отношении к чему-нибудь, так как все различающееся считается таким по отношению к чему-нибудь, ибо это говорится в отношении к тому, от чего оно отличается. Также, по мнению догматиков, одни части бытия образуют высшие роды, другие — низшие виды, третьи — роды и виды; все же это существуег по отношению к чему-нибудь; все, таким образом, существует по отношению к чему-нибудь. Кроме того, говорят догматики, из существующего часть вполне очевидна, другая неочевидна; видимое является указывающим; неочевидное же, наоборот, указывается видимым, ибо видимое, по их мнению, есть лицо очевидного. Но «указывающее» и «указываемое» берется по отношению к чему-нибудь. Сверх того, одни части существующего похожи, другие не похожи между собой, одни равны, другие не равны; и это существует по отношению к чему-нибудь; все, таким образом, существует по отношению к чему-нибудь. И тот, кто говорит, что не все существует по отношению к чему-нибудь, подтверждает то, что все существует по отношению к чему-нибудь, ибо тем самым, что он нам противоречит, он указывает, что положение «все существует по отношению к чему-нибудь» имеет отношение к нам, а не вообще. Далее, если мы указываем, что все существует по отно817

шению к чему-нибудь, то ясно отсюда, что мы не сможем сказать, какова каждая вещь по своей природе и в чистом виде, но только каковой она нам кажется по отношению к чему-нибудь. Отсюда следует, что нам должно воздержаться от суждения о природе вещей.

О ДЕВЯТОМ ТРОПЕ

Касательно же тропа о постоянно или редко встречающемся (этот троп мы обозначали девятым по порядку) мы рассуждаем в таком приблизительно роде. Солнце, конечно, должно поражать нас гораздо больше, чем комета; но так как мы видим солнце постоянно, а комету редко, то мы поражаемся кометою так, что считаем ее даже божественным знамением, солнцем же не поражаемся нисколько. Если же мы заметим, что солнце редко показывается и редко заходит и все сразу освещает и внезапно погружает в тьму, то мы будем очень поражены этим обстоятельством. И землетрясение не одинаково волнует тех, кто его испытывает впервые, и тех, кто привык к нему. А какое сильное впечатление производит на человека впервые увиденное море! Но и красота человеческого тела, созерцаемая впервые и внезапно, волнует нас больше, чем привычное ее зрелище. То, что редко, кажется нам ценным, а попадающееся часто и легкодостижимое — отнюдь нет. Например, если бы мы заметили, что вода стала редкой, насколько показалась бы она нам более ценной, чем все, что мы считаем ценным! Или если бы мы вообразили себе, что золото брошено в большом количестве прямо на землю, совершенно как камни, то для кого, на наш взгляд, оно будет таким ценным или достойным сбережения? Итак, раз одни и те же вещи кажутся либо поражающими или ценными, либо вовсе не такими, смотря по постоянному или редкому их появлению, мы заключаем отсюда, что сможем, пожалуй, сказать, каковой кажется всякая вещь в связи с ее постоянным или редким появлением, но мы не в состоянии утверждать, какова

818

в чистом виде каждая из внешних вещей. Следова-тельно, и через этот троп мы воздерживаемся от суждения о них.

О ДЕСЯТОМ ТРОПЕ

Десятый троп, наиболее связанный с вопросом нравственности, есть тот, который находится в зависимости от поведения, обычаев, законов, баснословных верований и догматических положений. Поведение есть выбор жизненного пути или какой-нибудь вещи, принимаемых одним или многими,

•например Диогеном или лаконянами. Закон — писанный договор между лицами, принадлежащими к государству, причем нарушающий его наказывается; обычай же или привычка (ибо между ними нет разницы) — общее признание многими людьми какой-нибудь вещи, нарушающий их не непременно 'наказывается; например, закон запрещает прелюбо• деяние, обычай же не позволяет иметь половые сношения с женщиной на виду у всех. Баснословное же верование — признание неслучавшихся и сочиненных вещей, как, например, между прочим, баснословные предания ([мифы]) о Кроносе; веровать этому соблазняются многие. Догматическое же по-ложение — признание вещи, которая кажется подтвержденной расчетом или каким-нибудь доказательством, как, например, то, что элементы бытия неделимы, равны в своих частях, бесконечно малы и тому подобное. Мы же противопоставляем каждое из этого либо самому себе, либо любому из остального, например обычай обычаю, следующим обра-^зом: некоторые из эфиопов татуируют маленьких •J детей, мы же — нет; персы считают приличным но->сить разноцветную не длинную до ног одежду, для нас же это неприлично. Индийцы на виду у всех имеют половые сношения с женщинами, большинство же других людей считают это позорным. Закон же закону мы противопоставляем таю у римлян отказавшийся от отцовского состояния не платит долгов отца, у родоссцев же платит непременно. У тав819

ров в Скифии закон требовал приносить чужестранцев в жертву Артемиде, у нас же запрещено умерщвлять человека вблизи святыни. Поведение же противопоставляем поведению, как, например, поведение Диогена поведению Аристиппа или поведение лако-нян италикам. Баснословное верование — баснословному верованию, когда мы называем в мифе отцом людей то Зевса, то Океана, говоря: «бессмертных отца, Океана, и матерь, Фетиду» (Илиада, п. 14, ст. 201). Догматические же положения противопоставляем друг другу, указывая, что одни признают существование одного элемента, другие — бесконечного количества, и одни признают душу смертной, другие — бессмертной, и одни признают, что наши дела устраиваются Провидением богов, другие же — без Провидения. Далее, противопоставляем обычай остальному, например закону, говоря, что у персов существует обычай мужеложства, а у римлян так поступать запрещено законом, и у нас запрещено прелюбодеяние, а у массагетов обычай установил безразличие в этом отношении, как повествует Евдокс Книдский в первой книге своего «Описания земли»; у нас запрещено быть в связи с матерью, а у персов очень распространен обычай жениться на них. У египтян женятся на сестрах, а у нас это запрещено законом. Поведению противопоставляется обычай, например если большинство мужчин имеют половое общение со своими женами наедине, а Кратит с Гиппархией на глазах у всех. Диоген ходил в плаще с обнаженным плечом, мы же ходим так, как привыкли. Баснословному же верованию противопоставляем обычай, когда, например, баснословные предания рассказывают, что Кронос поедал своих детей, а у нас в обычае заботиться о детях. И мы привыкли чтить богов, как благих и недоступных никакому злу, а поэты выводят их подверженными ранам и завистливыми друг к другу. Догматическому же положению [мы противопоставляем обычай], когда говорим, что у нас в обычае просить у богов себе добра, Эпикур же говорит, что божество не заботится о нас; когда Аристипп точно так же считает безразличным оде820

ваться в женское платье, мы же считаем это позорным. Поведение же противопоставляем закону следующим образом: при существовании закона, запрещающего ударять свободного и благородного человека, борцы ударяют друг друга в силу поведения своей жизни, и, несмотря на запрещение человекоубийства, единоборцы убивают друг друга по той же причине. Баснословное же верование мы противопоставляем поведению, когда говорим, что мифы рассказывают, как Геракл у Омфалы «прял шерсть и отличался в рабской работе» (Одиссея, п. 22, ст. 423) и делал то, чего не сделал бы другой, даже с более скромной судьбой, а уклад жизни Геракла был благородным. Догматиче-скому же положению мы противопоставляем поведение, когда говорим, что атлеты, борясь за славу, как за какое-нибудь благо, выбирают ради этого трудную жизнь, а многие из философов признают славу презренной. Закон мы противопоставляем баснословному верованию, когда поэты, например, выводят богов предающимися и прелюбодеянию, и мужеложству, закон же запрещает нам так поступать. Закон — догматическому положению, когда, например, последователи Хрисипиа говорят, что половое общение с матерями и сестрами безразлично, а закон это запрещает. Баснословное же верование противопоставляем догматическому положению, когда, например, поэты говорят, что Зевс, опустившись на землю, соединялся со смертными женщинами, а у догматиков это считается невозможным; и поэт рассказывает, что Зевс, охваче! и шй горем о Сарпедоне, ронял на землю кровавые капли, а философское положение признает, что божество недоступно страданиям; или когда [философы] отрицают миф о гиппо-кентаврах, приводя его нам как пример несуществующего. Можно было бы привести и много других примеров для каждого из вышеупомянутых противопоставлений, но для краткого рассуждения достаточно будет и этого. Далее, если и этот троп указывает на такую огромную неравномерность вещей, мы не сможем сказать, каковым является по природе подлежащее суждению, но только можем сказать, ка821

новым является оно по отношению к данному поведению жизни, к данному закону, к данному обычаю и к каждому из остального. Таким образом, и через этот троп необходимо воздержаться от суждения о природе вне лежащих вещей. Таким образом, путем данных десяти тропов мы приходим к воздержанию от суждения.

О ПЯТИ ТРОПАХ

Младшие же скептики учат только следующим пяти способам воздержания от суждения: первый о противоречии, второй об удалении в бесконечность, третий об относительности, четвертый о предположении и пятый о взаимной доказуемости. Троп, вытекающий из противоречия, тот, по которому мы признаем существование неразрешимого спора об обсуждаемой вещи и в жизни, и у философов, вследствие чего мы не можем выбрать или отвергнуть чего-нибудь и приходим к воздержанию от суждения. Тропом об удалении в бесконечность мы называем тот, при котором мы утверждаем, что все, приводимое в доказательство обсуждаемой вещи, требует другого доказательства, и то, в свою очередь, другого и так до бесконеч! юсги, так что мы, i ie :w шя, откуда начать обоснование, следуем воздержанию от суждения. Тропом об относительности, как мы сказали, называется тот, при котором подлежащая вещь кажется нам той или иной, по отношению к судящему и созерцаемому вместе, но мы воздерживаемся от суждения, какова она по природе. Троп о предположении есть тот, когда доведенные до бесконечности доказательств догматики исходят из чего-нибудь, чего не обосновывают, но желают принять его просто и без доказательств только в силу уступки. Троп о взаимной доказуемости возникает тогда, когда долженствующее служить подтверждением исследуемой вещи нуждается во взаимном от нее подкреплении, и тогда мы, не имея возможности взять из них для доказательства другого, воздерживаемся от суждения об обоих. Мы можем следующим образом вкратце дока822

зать, что все исследуемое [нами] сводится к этим тропам. Предложенное для суждения может быть либо ощущаемым (чувственным), либо мыслимым; каково же оно на самом деле, об этом существует разногласие; одни признают истинным только ощущаемое, другие только мыслимое; иные только некоторое ощущаемое и только некоторое мыслимое. Признают ли они это разногласие разрешимым или неразрешимым? Если оно неразрешимо, то мы признаем необходимость воздержаться от суждения; нельзя ведь вы-сказываться о том, что подвержено неразрешимому разногласию. Если же это разногласие разрешимо, то мы спрашиваем, с какой стороны оно будет разрешено. Например, будет ли ощущаемое (на нем сперва остановим мы рассуждение) разрешаться ощущаемым или мыслимым? Если ощущаемым, то, раз мы производим изыскание об ощущаемых вещах, и само оно потребует другого для подтверждения. Если же и это будет ощущаемым, то и оно опять потребует другого, могущего подтвердить его, и так до бесконечности. Если же ощущаемое должно подлежать разрешению мыслимым, то, раз и о мыслимом царит разногласие, стало быть, и это, будучи мыслимым, станет нуждаться в решении и подтверждении. Откуда же оно будет подтверждено? Если мыслимым, то равным образом впадет в бесконечность; если же ощущаемым, то получается троп о взаимной доказуемости, так как для подтверждения ощущаемого взято мыслимое, а для подтверждения мыслимого ощущаемое. Если же ведущий с нами рассуждение, избегая этого, захочет для доказательства следующего достичь чего-нибудь путем уступки и бездоказательно, то получится троп о достаточном основании, являющийся несостоятельным. Если предполагающий заслуживает доверия, то не меньше доверия будем внушать и мы, предполагающие всегда обратное. И если предполагающий предполагает что-либо истинное, то он делает истинное подозрительным, взяв его пред-положительно, а не с обоснованием; если же он предполагает что-либо ложное, то подкладка обосновываемого будет гнилой. И если предположение имеет ка823

кую-нибудь силу для подтверждения, то должно быть предположено само исследуемое, а не что-либо другое, через которое он обоснует ту вещь, о которой идет речь. Если же бессмысленно предполагать исследуемое, то также бессмысленно будет и то, что стоит над ним. Что же касается того, что все ощущаемое относительно, то это ясно; именно оно существует по отношению к ощущающим лицам. Таким образом, очевидно, что, какая бы ощущаемая вещь ни была нам предложена, ее легко вознести к указанным пяти тропам. Равным же образом мы рассуждаем и о мыслимом, ибо если можно сказать, что оно находится в неразрешимом разногласии, то через это мы придем к необходимости воздержаться от суждения о нем. Если же разногласие будет разрешимо, то это может быть либо через мыслимое, и тогда мы впадем в бесконечность, либо посредством ощущаемого, и тогда мы придем к взаимной доказуемости, потому что ощущаемое опять вызывает разногласие и не может быть разрешено само через себя оттого, что впадает в бесконечность, а должно будет нуждаться в мыслимом также, как и мыслимое в ощущаемом. Вследствие этого выводящий что-нибудь из предположения снова будет неразумным. Но мыслимое относительно еще и потому, что оно гонорится по отношению к мыслящему; и если бы оно было по природе таким, как о нем говорят, то о нем не было бы разногласия. Таким образом, и мыслимое было возведено к упомянутым пяти тропам, вследствие чего необходимо всячески воздерживаться от суждения о предложенной нашему суждению вещи.

Таковы пять тропов, передаваемых в учении младших скептиков; они излагают их не для того, чтобы отвергнуть десять тропов, но чтобы тем многостороннее и этим путем вместе с предшествующими изобличить опрометчивость догматиков.

КАКОВЫ ДВА ДРУГИХ ТРОПА?

Младшие скептики учат также и о двух других тропах воздержания от суждения. Так как все восприни824

маемое представляется воспринимаемым либо само из себя, либо из другого, то, припоминая, что ничто не воспринимается ни из самого себя, ни из другого, они [из этого] предполагают вывести недоумение во всем. Что ничто не может быть воспринято само из себя, говорят они, ясно в силу возникшего у натурфилософов разногласия относительно всего, думаю я, ощущаемого и мыслимого; это разногласие неразрешимо, так как мы не можем воспользоваться ни чувственным, ни умственным критерием; вследствие этого все, что бы мы ни приняли, оказывается недостоверным, как подверженное разногласие. Вследствие же этого они и не соглашаются воспринимать что-либо из другого. Ибо если то, из чего что-либо воспринимается, всегда само должно будет восприниматься из другого, то они впадают в троп о взаимной доказуе-мости или бесконечности. А если бы кто-нибудь захотел взять что-нибудь, из чего воспринимается другое как нечто воспринимаемое само из себя, ему противоречит то, что, вследствие всего вышесказанного, ничто не может быть воспринято само из себя. Каким же образом противоречивое могло бы быть воспринято или от себя, или от другого, мы недоумеваем, пока не видно критерия истины или восприятия, а знаки, не говоря даже о доказательстве, опровергаются, как мы узнаем в последующем изложении. Вот что достаточно будет в настоящее время сказать о тропах воздержания от суждения.

'№.'.

II'

плотин

<< | >>
Источник: Харвест, М. Антология мировой философии: Античность.. 2001

Еще по теме ИМЕЮТ ЛИ ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ НЕРАЗУМНЫЕ ЖИВОТНЫЕ РАЗУМ?:

  1. ИРРАЦИОНАЛИЗМ (лат. irrationalis - бессознательное, неразумное
  2. Патристикой называют
  3. Движение называется единым в нескольких значени-ях
  4. Некоторые проблемы имеются...
  5. В НЛП это называется ПРД – принципиально другое решение.
  6. Люди имеют большое значение
  7. ВСЕ ОЩУЩЕНИЯ ИМЕЮТ ОБЩИЕ ЗАКОНЫ
  8. 62. Правовая охрана животного мира
  9. Происхождение животных
  10. 7.1. Измерение издержек: какие издержки имеют значение
  11. 7.1. Измерение издержек:какие издержки имеют значение?
  12. 61. Законодательство РФ и ее субъектов об охране животного мира
  13. ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ИМИДЖА ЖИВОТНЫХ
  14. § 6. Сборы за пользование объектами животного мира и за
  15. 60. Животный мир как объект охраны и использования
  16. 7. Особенности правового режима животного мира
  17. Разум и познание