<<
>>

НЬЮТОН, ГАЛИЛЕЙ И ПЛАТОН

Благодатный 1692 год означает важную веху в истории нью- тонпанства: в этом году преподобный Ричард Бентли2, капеллан епископа Ворчестерского, обратился к прославленному автору «Математических начал натуральной философии» с рядом вопросов, затрагивающих наиболее глубокие проблемы натуральной философии, рассмотрением которых упомянутый прославленный автор — сознательно или неосознанно — пренебрег в своей работе.

Для такого демарша у Р. Бептли были веские причины. С его точки зрения, даже чрезвычайно веские. В самом деле, к этому его обязывала крайне ответственная и почетная миссия: открыть «Бойлевские чтения», учрежденные завещательным распоряжением великого и набожного «христианского философа» Роберта Бойля3. Целью этих «чтений» — ежегодного цикла из восьми публичных проповедей, произносимых в различных церквах Лондона, — являлась, по воле их учредителя, защита христианской религии и опровержение атеизма, разрушающее действие которого ощущалось наиболее остро под влиянием учения Томаса Гоббса.
Таким образом, эти проповеди, среди прочего, имели целью показать, что новая наука, т. е. «механистическая философия», стойким приверженцем которой был Бойль, с одной стороны, и гелиоцентрическая астрономия, которой труды Ньютона обеспечили окончательную победу над старыми концепциями, с другой стороны, никоим образом не приводят к материализму, а, наоборот, представляют прочное основание для его опровержения.

Задача — почтеннейшая из почтеннейших; до чего же, однако, трудная! Тем более трудная, что программой образования, полученного в свое время Бептли — хорошим теологом и превос-ходным филологом, — не было предусмотрено знакомство с естественнонаучными вопросами. Так что после предпринятой попытки вникнуть в самую суть предмета и своими силами преодолеть трудности, он решил обратиться к самому мэтру с вопросом: так все-таки смогла ли математическая философия вообще я ньютоновская космология в частности обойтись без вмешательства бога или это вмешательство необходимо?

Насколько кстати пришелся этот вопрос, можно судить по тому, с какой охотой Ньютон откликнулся на запрос молодого теолога.

Ибо адресованные последнему четыре письма (в которых содержится ответ на его вопросы и дается объяснение, как можно — но в то же время почему не должно — использовать данные новой науки в качестве оснований естественной теологии) входят в число наиболее ценных и важных документов в деле изучения и интерпретации ньютоновского мышления4. В качестве таковых они заслуживают и требуют детального комментирования, которым, однако, я здесь не намерен заниматься5. Вместо этого я ограничусь рассмотрением одного чрезвычайно любопытного — хотя самого по себе и незначительного — момента этой переписки, а именно обращения Ньютона к «платоновской» космоло-гической теории.

Проблему, которая, как представляется, больше других занимала Бентли, можно сформулировать следующим образом: если первоначально материя была равномерно распределена в пространстве то мог лп мир образоваться в силу чисто естественных причин? И еслп предположить, что бог однажды привел все пла-неты в движение, то можно ли па основе одного лишь притяжения объяснить, как каждая из них обрела свою траекторию? Ньютон отвечает, что «обретенные планетами движения не могут порождаться только одной естественной причиной, по что этими движениями [их] наделила некоторая разумная действующая сила, Ибо, поскольку кометы опускаются до области наших планет я движутся в ней самым различным образом — иногда в том же направлении, что и планеты, иногда в противоположном, а подчас и поперек их движения, так что плоскость [их движения] может располагаться под самыми различными углами по отношению к эклиптике, — постольку ясно, что не существует некоторой естественной причины, которая заставила бы все планеты, как основные, так и второстепенные, двигаться в одном и том же направлении и в одной н той же плоскости без [наличия] каких-либо существенных отклонений; это может быть только результатом воздействия некоторого сознательного волевого акта. Больше того, не существует никакой естественной причины, которая могла бы придать планетам определенные степени скорости, — степени, строго пропорциональные расстояниям планет до Солнца и других центральных тел, что необходимо для того, чтобы заставить планеты обращаться по определенным концентрическим орбитам вокруг этих тел» 1.

К слову сказать, любопытно отметить, что ньютоновская космология, которая по сравнению со своими предшественницами представляет собой великолепное упрощение и унифицирование законов Вселенной, не уменьшает, но, как представляется, наоборот, увеличивает случайность и иррациональность характера планетной системы.

Действительно, у Кеплера, например, законы, в соответствии с которыми определяются размеры составляющих эту систему тел н расстояния между ними, носят структурный (архетипический) характер; поэтому движения этих тел, т. е.

формы орбит и скорости обращения, определяются исключительно естественными законами. Ничего подобного нет у Ньютона, Конечно, расстояния, скорости и формы траекторий планет в системе Ньютона еще гораздо теснее связаны между собой, чем в системе Кеплера; в то время как, согласно последнему, они подчиняются трем различным законам, в ньютоновской теории они подчинены только одному закону — закону всемирного тяготения, из которого выводятся три других закона. Зато расстояния между телами и их размеры, заданные нам в космической системе, оста-ются произвольными: планеты могут быть больших или меньших размеров, располагаться на большем или меньшем расстоянии. Они могут также двигаться с большей или меньшей скоростью. В таком случае планеты описывали бы траектории, весьма отличные от траекторий, описываемых ими на деле, — очень эксцентрические окружности или эллипсы; тем не менее они будут подчиняться одним и тем же законам. Разъяснив все это Бентли, Ньютон добавляет, что, «если бы планеты в зависимости от их расстояний до Солнца обладали такими большими скоростям*!, как кометы (что имело бы место, если бы их движение было обусловлено тяжестью, в силу которой материя начиная с момента формирования планет падала бы к Солнцу из самых отдаленных областей неба), они двигались бы не по концентрическим, а по эксцентрическим орбитам, подобным тем, по которым движутся кометы»8.

Следовательно, распределение планет и их скорости не определяется только одной причиной, такой, например, как сила тяготения. «Для создания этой системы со всеми ее скоростями была необходимость в такой причине, которая поняла бы и соотнесла друг с другом количества материи в разнящихся одно от другого телах Солнца и планет, а также обусловленные этим силы тяготения, [которая рассчитала бы] различные расстояния главных планет до Солнца и вспомогательных [планет] до Сатурна, Юпитера и Земли, так же как [рассчитала бы] скорости, с которыми эти планеты могли бы вращаться вокруг заключенных в центральных телах масс материи; однако сам факт сопоставления и согласования всех этих факторов при наличии столь гигантского разнообразия тел указывает, что эта причина не является слепой или случайной, но — очень хорошо осведомленной в механике и геометрии»9.

По всей видимости, ответ Ньютона не удовлетворил Бентли10.

Возможно, он недостаточно хорошо уловил значение ньтоновско- го довода, согласно которому материя, подчиняясь одному только закону тяготения, не могла породить планетную систему; или он счел его слишком слабым для опровержения картезианских теорий, согласно которым беспорядочные движения материи спонтанно трансформируются в вихревые (упорядоченные) движения, что в конечном счете приводит к возникновению как планетных систем, так и комет. Возможно также, что ньтоновское понятие «причины, хорошо осведомленной в механике и геометрии» и занимающейся сложными вычислениями с целью определения масс, расстояний и скоростей, которые необходимо придать Солнцу и планетам, чтобы произвести этот мир, показалось ему немного антропоморфным. Как бы то ни было, Бептлп снова возвращается к занимающей его проблеме и среди прочего, вероятно, спрашивает Ньютона11: а реальна ли такая возможность, что бог создал планеты, например Землю, на заданном расстоянии от Солнца, позволив им затем обрести орбитальное движение чисто естественным путем, а именно: наделив их одновременно энергией притяжения к Солнцу и трансверсалъйым12 импульсом требуемой величины?

Ничего подобного, отвечает Ньютон, ибо, «во-первых, „.если Земля (без Луны) располагалась бы таким образом, чтобы ее центр находился где-то на Большом Круге 13, и пребывала бы там в неподвижности, вне всякого воздействия в виде тяготения или толчка, и если затем она была бы наделена одновременно и направленной к Солнцу энергией притяжения, и трансверсальным: импульсом, побуждающим ее двигаться по касательной к Боль-шому Кругу, то, согласно моим воззрениям, сочетание этого притяжения и этого движения и обусловило бы круговое движение Земли вокруг Солнца. Но трансверсальный импульс должен иметь строго заданную величину, ибо, будь он чуть больше или чуть меньше, Земля должна была бы двигаться по другой линии. Во- вторых, мне не известна какая-либо сила в природе, которая могла бы породить указанный трансверсальный импульс без [помощи] десницы господней» 14.

Ньютон, очевидно, прав: не существует естественной силы, способной в одно мгновение сообщить Земле (или любой другой планете) определенную степень тангенциальной скорости.

И это исходя из очень простого и очень общего соображения: никакая естественная сила не способна в одно мгновение наделить какое- либо тело скоростью определенной величины. А поскольку это совершенно невозможно, следовательно, это может быть осуществлено только с помощью некоторой сверхъестественной силы. Но нельзя ли обойтись без вмешательства божественной силы, позволив телам — планетам — обрести свои скорости не мгновенно, а постепенно, в результате действия силы собственного веса? Итак, Ньютон продолжает: «В одном месте своей книги о метательных снарядах Блондель говорит, что, по мнению Платона, планеты движутся так, как если бы все они были созданы богом в неко-торой чрезвычайно удаленной от нашей системы области, которую они покинули, начав падение к Солнцу, и что в тот момент, когда они достигли каждая своей, отличной от других, орбиты, их дви-жение падения было повернуто в сторону [и превращено] в [движение] трансверсальное»15.

Ссылка на Блонделя точна и интересна. В своем трактате «Искусство метания снарядов» вслед за разъяснением, что, согласно

Галилею, приобретение движения (скорости) может происходить только постепенно, Блондель действительно говорит следующее: «Впрочем, трудно попять, как движущееся тело с самого начала может обрести определенную степень скорости, минуя все предыдущие степени, предшествующие наименьшей скорости; это позволяет судить, на каком основании древние были убеждены, что воззрения Платона включали некий момент божественного. Ибо этот философ говорил в связи с этим, что, возможно, бог, создав звезды в одном и том же месте покоя, позволил им свободно двигаться по прямой линии к одной и той же точке (как движутся тяжелые тела, которые устремляются к центру Земли) до тех пор, пока, пройдя в своем свободном падении все степени скоро-сти, они достигли бы каждая той скорости, которая для нее предустановлена, после чего бог, чтобы сделать это прямолинейное и ускоренное движение одинаковым и равномерным, превращает его в круговое движение для того, чтобы величина скорости последнего у каждой звезды могла бесконечно долго сохраняться неизменной.

Самым замечательным в этом предположении является то, что отношения, которые обнаруживаются между расстояниями до звезд и между разностями их скоростей, достаточно хорошо согласуются с вытекающими из них следствиями и что, быть может, в принципе возможно определить местоположение этой исходной позиции покоя, откуда все они начали двигаться» 1б.

Представленный Блонделем «платоновский» механизм не был в точности подобен механизму, который был уже обсужден и отвергнут Ньютоном в первом письме к Бептли: там предполагалось, что планеты подвергаются одной лишь силе притяжения, а здесь их нисходящее движение оказывается внезапно прерванным и отклоненным в сторону до того, как они достигли той максимальной скорости, которую может им сообщить притяжение Солнца.

Можно также предположить, что в тот момент, когда это отклонение произошло — или было произведено, — т. е. в момент, когда в процессе своего нисхождения к Солнцу планеты достигают каждая своей орбиты, они уже обладают своей «истинной» скоростью, в точности такой, которая должна им позволить обращаться вокруг Солнца по концентрическим траекториям.

В этом состоит суть утверждения Блонделя. Итак, Ньютон продолжает: «И это верно, если предположить, что сила притяжения Солнца удвоится в тот момент времени, когда каждая из планет достигает соответствующей орбиты; но в таком случае нужда в божественном вмешательстве возникает дважды, а именно: для того, чтобы обратить нисходящее движение падающих [по направлению к Солнцу] планет в направленное вбок движение, и для того, чтобы в то же время удвоить силу притяжения Солнца. Таким образом, сила тяжести вполне могла бы привести планеты в движение, но без божественной силы она никогда не смогла бы сообщить им то круговое движение, которое они совершают вокруг

Солнца; и как следствие этого, а также в силу ряда других соображений я вынужден приписать создание этой системы некоторой осознанно действующей силе» 11.

«Платоновский» механизм является, следовательно, недейственным, а утверждение Блонделя — ложным (занятно наблюдать, как Ньютон с изысканной вежливостью объявляет его верным как раз в тот момент, когда показывает, что это не так) : во время всего нисходящего пробега планет солнечное притяжение сообщает им движение, слишком быстрое для того, чтобы оно могло удержать их на круговых орбитах, по которым они вращались бы с обретенной в процессе падения скоростью; для того чтобы уравно-весить центробежную силу, которую они развивали бы при вращении вокруг Солнца, и помешать им «улететь по касательной», необходима в два раза большая сила притяжения. Это само по себе, заметим мимоходом, довольно любопытно.

Не менее любопытным — разумеется, с совершенно другой точки зрения — является тот факт, что Ньютон указывает на Блонделя как на единственный источник своих знаний о «платоновской» теории. Это заставляет предположить, что он игнорирует источник, из которого в свою очередь Блондель черпал свои знания, а именно Галилея. Но поскольку последний излагает эту «платоновскую» концепцию как в «Диалоге», так и в «Беседах», то возникает соблазн сделать вывод, что Ньютон никогда не читал ни одттого из этих произведений. В конце концов, это не так уж удивительно: во время Ньютона и даже в период его молодости Галилей уже слегка устарел. Больше того, в этом случае нашел бы свое объяснение тот факт, почему Ньютон (разумеется, вполне искренне) смог приписать открытие закона инерции великому флорентийцу (который его не совершал), обойдя молчанием Декарта, которому мы обязаны этим открытием. В равной степени возможно — случается и такое, — что, прочитав Галилея в моло-дости, Ньютон со временем совершенно забыл о его версии «платоновской» концепции и потому не распознал источник знаний Блонделя. Какую из этих двух версии следует допустить?

По крайней мере па какой-то миг нам следует воздержаться от окончательного суждения. Прежде всего потому, что имя Галилея появилось в четвертом, и последнем, письме Ньютона, адресованном Бептли.

Существенным недостатком является то, что письма Бептли Ньютону — за исключением третьего письма, найденного среди бумаг последнего, — были утрачены, так л не увидев никогда печатного станка, и что мы вынуждены поэтому реконструировать их содержание на основе ответов его корреспондента. Получив письмо от Ньютона18, Бентлп месяц спустя (18 февраля 1692/1693 г.) направляет ему наспех составленное резюме своей «Седьмой публичной проповеди», содержащей «Опроверже-ние атеизма, исходя из возникновения и структуры мира». В этом третьем письме, которое в настоящее время находится в библио- теке Тринити-колледж, Бентли заверяет Ньютона, что не рассматривает тяжесть как «врожденное» свойство материи, что не при-писывает ему этой доктрины и что воспользовался этим выраже-нием только исходя из соображений сжатости изложения19. В самом деле, он утверждает: невозможно, чтобы «тяжесть была со-вечна и присуща материи, не будучи некогда ею приобретенной» каким-либо естественным путем, что это «очевидно, если гра-витация является истинным притяжением». Иначе говоря, Бентлп утверждает, что, согласно Ньютону, точку зрения которого он одобряет, всемирное тяготение не может быть объяснено меха-нистически.

Получив письмо-отчет Бентли, который также напомнил ему, что «фрагмент из Платона» имеется у Галилея, Ньютон в своем ответе возвращается к этому фрагменту, ужо в который раз под-вергаемому им суровой критике.

«Что касается фрагмента из Платона, — пишет он, — то не существует общего места, исходя из которого в своем падении под воздействием равномерного и равновеликого тяготения (как это предполагает Галилей) все планеты, достигнув каждая своей орбиты, обрели бы соответствующие скорости, с которыми они совершали бы свое теперешнее кругообращение. Предположим, что притяжение всех планет к Солнцу соответствует реальному и что при движении планет, обращенном вверх, каждая из них в два раза превысит свою высоту по отношению к Солнцу. Сатурн поднимется вверх, в два раза превысив свое теперешнее нахождение по отношению к Солнцу (но не больше того) ; Юпитер под-нимется до своего теперешнего местонахождения, т. е. немного выше орбиты Сатурна; Меркурий поднимется на высоту, в два раза превышающую его нынешнюю, т. е. до орбиты Венеры; то же произойдет с остальными планетами. А затем, вновь падая на соответствующую орбиту, они достигнут их со скоростями, кото-рые равны первоначальным и с которыми они совершают сегодня свой кругооборот.

Но если в момент поворота вверх совершаемых теперь движе-ний кругообращения сила солнечного притяжения, постепенно замедляющая восхождение планет, уменьшится вдвое, их восхождения постепенно выровняются и на некотором одинаковом уда-лении от Солнца они обретут равные скорости. Меркурий, достиг-нув орбиты Венеры, обретет одинаковую с ней скорость; затем, когда обе планеты достигнут орбиты Земли, их скорость уравня-ется со скоростью последней, и т. д. в отношении всех остальных планет. Если все они начнут восхождение в один и тот же момент и будут совершать его по одной и той же линии, то в процессе подъема они постепенно сблизятся, а их движения будут постепенно стремиться к уравниванию и в конце концов станут медлен-нее любого допустимого движения. Итак, предположим, что пла-неты будут возноситься до тех пор, пока почти не соприкоснутся друг с другом (их движением можно пренебречь), и что в какойто момент их движения вновь обратятся вспять; примерно то же произойдет, если, прекратив на миг движение, они будут ввергну-ты в состояние свободного падения: все планеты достигнут соответствующих орбит, причем каждая с той скоростью, которой она первоначально обладала; и если в этот миг их движения будут повернуты в сторону и одновременно сила притяжения Солнца удвоится и окажется достаточной для удержания планет на их ррбитах, они вновь начнут свое вращение по этим последним, как [это происходило] до их восхождения. Но если сила притяжения Солнца не удвоится, то планеты вновь устремятся со своих орбит К небесным высям по параболическим линиям. Все это следует из моих «Математических начал» (Кн. I, «Предложения» XXXIII, XXXIV, XXXVI и XXXVIII) » 20.

Не знаю, явилось ли это второе разъяснение Ньютона более понятным для Бентлп, чем первое, я дал ли он себе труд изучить «Предложения» XXXIII, XXXIV, XXXVI и XXXVIII «Начал», чтобы попять ход ньютоновских рассуждений. Лично я очень в этом сомневаюсь. В самом деле, в седьмой публичной проповеди его «Опровержения атеизма», как раз посвященной доказательст-ву существования бога, исходя из строения Солнечной системы, Вентли ограничивается лишь следующим общим утверждением: невозможно, чтобы планеты, падая к Солпцу, приобрели скорости, необходимые для (осуществляемого на деле) обращения вокруг него; при этом он не вдается в подробности и не упоминает о «фрагменте из Платона»21. Вне всякого сомнения, он счел бес-полезным вдаваться в столь сложные рассуждения. Возможно также, что, будучи плохим математиком, но превосходным фило-логом, он знал, что теория, со слов Блонделя приписываемая Ньютоном (по крайней мере в том виде, как она последним излагает-ся) Платону, не имеет никакого отношения к греческому филосо-фу. Наоборот, он точно знал, что она принадлежит Галилею, на что и указал Ньютону.

Но последуем, хотя бы частично, его примеру и пе будем останавливаться на анализе ньютоновской теории. Обратимся вновь к теории Галилея, упоминаемой Ньютоном в связи с «фрагментом из Платона» 22.

161

11 А. Койре

Если, по приведенным выше словам Ньютона, планеты нисхо-дят «в своем падении под воздействием равномерного и равно-великого тяготения (как это предполагает Галилей)», они не мо-гут все начать свое движение из одного и того же места. Это является лишь нашим предположением. Нам остается, однако, уточнить смысл выражения «нисходят ...под воздействием равноА мерного и равновеликого тяготения». В самом деле, эту формули-ровку можно понимать в нескольких, достаточно разнящихся друг от друга смыслах, а именно: а) согласно Галилею, действие тяготения повсеместно является равномерным и постоянным, сле-довательно, все тела — большие и малые, тяжелые и легкие — всегда падают с одинаковой скоростью вне зависимости от того,

насколько они удалены от Земли (или, в нашем случае, от Солн-ца) ; иначе говоря, вызываемое тяготением ускорение является мировой константой, имеющей одно и то же значение для всей Солнечной системы; или б) согласно Галилею, все тела и, следо-вательно, все планеты «падают» с одной и той же — постоянной или непостоянной — скоростью, и, таким образом, если они начи-нают движение из одного и того же места и в своем совместном падении пробегают одно и то же пространство, они на равных по отношению к Солнцу «высотах» будут обладать равной скоростью, причем это утверждение не обязательно включает в себя предпо-ложение о постоянстве ускорения, которое вместе с силой притя-жения и в зависимости от нее может с расстоянием изменяться.

Какую интерпретацию мы должны дать пьютоновской форму-лировке? Иначе говоря, какой смысл вкладывал в нее сам Ньютон? Вопрос этот отнюдь не праздный. Действительно, эта формулиров-ка, с одной стороны, а) представляет галилеевскую теорию падения в ее исторической истинности; б) наоборот, является некото-рой последующей, исключающей интерпретацию адаптацией, а с другой — а) предполагает непосредственное и точное знание тру-дов Галилея; б) никоим образом не предполагает этого знания.

Представляется, однако, ясным, что Ньютон вопреки довольно едким замечаниям Бентли по этому поводу придает смысл б) сво-ей формулировке потому, что он сам заявляет в отношении ее о своем полноправном авторстве, а также потому, что выводимые им из этого положения следствия — например, что если бы орби-тальное движение планет было направлено «вверх», то они подня-лись бы на «высоту», вдвое превосходящую их теперешнюю «высоту», — невозможно вывести из аутентичной концепции Галилея. Тем самым, как представляется, находит свое подтверждение сде-ланный мною вывод, а именно что Ньютон никогда не изучал Галилея. Или по меньшей мере что, прочтя труды Галилея в мо-лодости, он впоследствии забыл их содержание2 .

Обратимся теперь к Галилею.

Первое упоминание о «платоновской» теории «падения» пла-нет или, точнее, об их прямолинейном движении, которое предше-ствовало движению круговому, встречается в опубликованном во Флоренции в 1632 г. «Диалоге о двух главнейших системах мира». В ходе Первого дня Сальвиати (т. е. Галилей), изложив структуру и сравнительную роль кругового и прямолинейного движений, делает вывод:

«Итак, мы можем сказать, что прямолинейное движение может доставлять материал для сооружения, но раз последнее готово, то оно или остается неподвижным, или если и обладает движением, то только круговым. Мы можем идти и дальше и признать вместе с Платоном, что тела во Вселенной, после того как они были сотворены и вполне установлены, были приведены на некоторое вре-мя своим творцом в прямолинейное движение, но что потом, когда они достигли известных предназначенных им мест, они были пущевы одно за другим по кругу и перешли от движения прямолиней-ного к круговому, в котором они затем удержались и пребывают по сие время. Мысль возвышенная и вполне достойная Платона. Помнится мне, я слышал рассуждение по этому поводу нашего общего друга из Академии dei Lincei» 24.

Рассуждение «нашего общего друга из Академии» (которое добросовестно излагается Блонделем) сводится к следующему: невозможно, чтобы тело, находящееся в состоянии покоя, обрело некоторую степень скорости, не пройдя предварительно все сте-пени увеличения — или уменьшения — скорости, расположенные между указанной скоростью и неподвижностью. Откуда следует, что, для того чтобы сообщить покоящемуся телу определенную •степень скорости, природа в течение некоторого времени заставляет его совершать прямолинейное ускоренное движение.

«Приняв это рассуждение, — продолжает Сальвиати, — представим себе, что бог создал тело, например планету Юпитер, кото-рой решил сообщить такую скорость, какую она потом сохраняла •?ы постоянно и единообразно. Тогда мы можем вместе с Плато-ном сказать, что сперва Юпитеру можно было бы придать движе-ние прямолинейное и ускоренное, а затем, когда Юпитер достиг-нет намеченной степени скорости, превратить его прямолинейное движение в движение круговое, скорости которого тогда естественно подобает быть единообразной»25.

Сагредо, однако, возражает, что, поскольку число степеней увеличения и уменьшения скорости является бесконечным, по-стольку невозможно было природе все их сообщить телу Юпитера, так что более вероятным является предположение, что круговое движение последнего было сотворено одновременно с присущей •ему скоростью. На что Сальвиати осмотрительно отвечает:

«Я не сказал и не смею сказать, что для природы и для бога было бы невозможно сообщить ту скорость, о которой вы гово-рите, непосредственно; и я только утверждаю, что природа de facto так не поступает; такой способ действия вышел бы за пределы • естественного хода вещей и поэтому был бы чудом»26.

Несколькими страницами ниже, объяснив, что нисходящее движение — движение свободного падения или движение по на-клонной плоскости — производится и ускоряется естественным об-разом и, следовательно, должно всегда предшествовать круговому движению, которое, будучи однажды обретенным, продолжает длиться с постоянной скоростью27, Сальвиати вновь обращается к концепции Платона и, чтобы «более красочно представить ее», напоминает об одном частном, но очень многозначительном заме-чании Академика:

П"

163«Представим себе, что среди других решений у божественного зодчего возникла мысль создать в мире те шарообразные тела, которые, как мы видим, постоянно движутся по кругу, и что он установил центр их обращения и в нем поместил неподвижное Солнце, потом сотворил все названные тела в соответствующем

месте и наделил их склонностью двигаться, нисходя к центру; когда же они приобрели те степени скорости, которые имелись в виду тем же божественным умом, он превратил их движение в круговое, сохраняя для каждого в своем кругу уже достигнутую скорость. Спрашивается, на какой высоте и на каком расстоянии от Солнца находилось то место, где первоначально были созданы эти тела, и возможно ли, чтобы все они были созданы в одном ц том же месте. Для такого исследования нужно получить от наиболее сведущих астрономов величины окружностей, по которым обращаются планеты, а равным образом и времена их обращений; из этих двух ДЭЕШЫХ можно вывести, например, насколько скорость движения Юпитера больше скорости движения Сатурна; а когда мы найдем (как дело и обстоит в действительности), что Юпитер движется с большей скоростью, то мы должны признать, что раз оба начали свое движение с одной и той же высоты, то Юпитер спустился ниже Сатурна, а это, как мы знаем, также верно, ибо орбита его находится внутри орбиты Сатурна. Но если мы пойдем еще дальше, то из отношения скоростей Юпитера и Сатурна, из расстояния между их орбитами и из отношения ускорения при естественном движении мы можем восстановить, на какой высоте и на каком расстоянии от центра их обращений находилось то место, откуда началось их движение. Когда оно будет найдено и установлено, мы зададимся вопросом, совпадают ли величина орбиты и скорость движения у Марса, спустившегося оттуда же до своей орбиты, с теми, которые получаются путем вычисления; так же поступим с Землей, Венерой и Меркурием; у всех этих планет величины кругов и скорости движения оказываются настолько близкими к вычисленным, что приходится только удивляться» .

Сагредо не преминул выразить свое согласие, сказав при этом:

«Я с крайним удовольствием выслушал эту мысль, и если бы я не был уверен, что произвести со всей точностью эти вычисления было бы предприятием длительным и кропотливым, да, пожалуй, и слишком трудным для моего понимания, то я настоятельно просил бы о нем»29. Сальвиати отвечает: «Вычисление это действительно длинное и трудное» —и затем продолжает: «...я не уверен, что мог бы выполнить его сразу; поэтому отложим его до другого раза»30, — до другого раза, которого, увы, более не будет. Впрочем, не следовало ли бы вместо «увы» сказать «к счастью»? Ибо эти вычисления привели бы Галилея к разочарованию.

Сравнение того, как представлена —и особенно как оценивается — платоновская космология Галилием и Ньютоном, выявляет наличие достаточно знаменательных и любопытных различий. Так, по мнению Ньютона, принимающие ее ничего не выигрывают, так как не избавляются от необходимости сверхъестественного вмешательства бога; здесь верно скорее обратное, ибо на деле сообщить мгновенно телу определенную скорость столь же трудно, сколь и мгновенно изменить направление его движения. Никакая

из этих двух операций невозможна в рамках чисто природныхг каждая из них предполагает некоторое чудо. Больше того, платоновская космология включает в себя чудо, которое присуще ей ir которое дополняет уже изложенное соображение: для удержания планет на их орбите, а также для того, чтобы заставить их перейти на эту орбиту, необходимо удвоить силу притяжения Солнца в тот самый момент, когда «нисходящее» движение заменяется движением «в сторону».

Вполне очевидно, что все это иначе представляется Галилею,А для которого две указанные операции далеко не равнозначны: одно дело — сообщить движение покоящемуся телу; другое дело — изменить направление находящегося в движении тела, сохраняя при этом его скорость'. В первом случае мы сталкиваемся с законом непрерывности сохранения состояния, ибо речь идет о том, чтобы произвести нечто совершенно новое; совсем иное происходит во втором случае, когда изменение затрагивает лишь случайную, внешнюю характеристику движения, не изменяя его глубинной реальности и не производя ничего нового, дотоле не существовавшего. Поэтому он считает, что платоновская космология не содержит в себе никакого чуда — за исключением, разумеется, чуда сотворения мира. Что касается удвоения силы притяжения, то Галилей вообще в нем не нуждается, во-первых, потому, что Солнце отнюдь не притягивает планеты и что последние устремляются к нему в силу некоторой тенденции, или склонности, которая им присуща и заключена в их телах32; во-вторых, потому, что, кроме того — и это самое главное, — их круговое движение вокруг Солнца не порождает центробежные силы и что, следова-тельно, нет необходимости ни в какой силе притяжения Солнца, , чтобы удерживать планеты на орбитах и заставлять их описывать эти орбиты. Объясняется это тем, что, согласно Галилею, своим- круговым движением планеты, которые вращаются вокруг центра, не приближаясь к нему и не удаляясь от него, обязаны силе : инерции.

Как представляется, Галилей придавал некоторое значение — вернее даже будет сказать, весьма определенное значение — своему делу возрождения платоновской космологии. Действительно, он не ограничивается тем, что заставляет Сальвиати излагать ее в «Диалоге», и возвращается к этому в опубликованных в 1638 г. «Беседах», поручая на сей раз Сагредо напомнить читателю о прекрасном соответствии идей Академика идеям Нлатона.

На этот раз поводом послужил анализ параболической траектории движения брошенных тел. Галилей объясняет, что если- ускоренное движение некоторого падающего с определенной высоты (обозначаемой им термином «сублимит») тела было отклонено, от вертикальной линии и направлено перпендикулярно ей — в го-ризонтальном направлении, то в результате тело продолжит движение по параболической траектории. В этом месте вступает в; беседу Сагредо:

«Сагредо. Приостановитесь, пожалуйста; мне кажется, что здесь следует более красочно представить мысль нашего Автора, подчеркнув, как хорошо она согласуется33 с соображениями Платона, касающимися определения скорости равномерного движения обращающихся небесных тел. Последний, напав случайно на мысль, что никакое движущееся тело не может перейти от состояния покоя к состоянию движения с определенной степенью ско-рости, с которою оно должно равномерно и постоянно перемещаться, иначе как пройдя через все другие последовательные меньшие степени скорости или, скажем, большие степени медленности, на-ходящиеся между данною степенью и максимальною степенью медленности, каковою является состояние покоя, полагал, что бог, сотворив неподвижные небесные тела, в целях придания им той скорости, с которою они должны будут затем вечно и равномерно двигаться по круговым линиям, заставил их, по выходе из состояния покоя, двигаться некоторое определенное расстояние естественным движением по прямой линии, подобно тому как это происходит на наших глазах с падающими телами, которые, выйдя из состояния покоя, движутся с возрастающею скоростью. После того как небесные тела приобрели ту степень скорости, с какою ему угодно было, чтобы они вечно двигались, он превратил их прямолинейное движение в круговое, которое одно только и может сохраняться всегда равномерным без удаления или приближения к какому-либо определенному концу или цели. Мысль эта вполне достойна Платона и является тем более удивительной, что действительное основание ее было открыто лишь нашим Автором, который снял с него покрывало поэзии и представил его истинную исто-рию34. Мне кажется также весьма вероятным, что, имея достаточно точные сведения из области астрономии, касающиеся величины орбит и расстояния планет от центра, вокруг которого последние вращаются, равно как и относительно скорости их движения, наш Автор (которому мысль Платона не осталась неизвестною) может из любознательности попытаться исследовать, нельзя ли определить сублимит, при котором планеты, выйдя из состояния покоя, проходили бы некоторое расстояние прямолинейным естествен- но-ускоренным движением, а затем, перейдя к равномерному движению с приобретенной скоростью, описывали бы орбиты соответствующей величины с определенными периодами обра-щения.

Сальвиати. Я хорошо помню, что однажды он сообщил мне о близком совпадении проделанных им вычислений с результатами наблюдений; однако он не хотел говорить об этом подробнее, опасаясь, как бы высказываемые им новые взгляды, многократно возбуждавшие негодование, не зажгли нового пожара; впрочем, если кто-либо пожелает заняться этим вопросом, он сам сможет удовлетворить свою любознательность, руководствуясь доктриной, изложенной в настоящем трактате»?5.

Возрожденная или вновь открытая Галилеем впечатляющая концепция Платона, естественно, вызвала весьма оживленный интерес в ученом мире; вместе с тем она породила и некоторый скептицизм: дело в том, что ни одному из представителей этого высокоученого мира не удалось обнаружить у Платона фрагмент, в котором бы излагались приписываемые ему Галилеем космологические концепции36.

В этом плане эрудиты Нового времени оказались не более счастливыми: не то чтобы у Платона, но и ни у одного из его последователей они не встретили этой космологической доктрины37. Единственное место в «Тимее»38, которое в этой связи может быть упомянуто, толкует лишь о превращении демиургом хаоса в космос, но там не упоминается ни о естественном ускоренном движении планет, ни, разумеется, об их «падении» по направлению к Солнцу и последующем круговом движении вокруг последнего. Так что приходится признать очевидный факт: сколь бы величественной эта теория ни представлялась, у Платона ее нет.

Впрочем, при более близком рассмотрении Галилей отнюдь не утверждает, что просто-напросто обнаружил платоновскую космологическую теорию. В «Диалоге» Сальвиати недвусмысленно заявляет, что желает «более красочно представить» идею Платона (per adornare un concetto Platonico), а в «Беседах», как видно из приведенного выше отрывка, Сагредо столь же определенно говорит: «Приостановитесь, пожалуйста; мне кажется, что здесь следует более красочно представить (mi par ehe convegna adornar) мысль нашего Автора, подчеркнув, как хорошо она согласуется с соображениями Платона, касающимися определения скорости равномерного движения обращающихся небесных тел».

В обеих работах нам ясно заявляют, что Академик «более красочно представил», т. е. украсил, развил, связал со своими собственными воззрениями, величественную идею Платона.

Так что Сагредо предстает в весьма позитивном свете, когда приписывает Платону некоторые характерные черты доктрины, говоря, что последняя только была представлена у Платона в замаскированном виде, на манер поэтической аллегории, и что Академик, вскрыв ее «замалчиваемые» — или игнорируемые? — Платоном основы, превратил ее в научную теорию. Таким образом, устами двух персонажей Галилей как бы заявляет нам: «Я приписываю эту доктрину Платону; но в действительности изобрел-то ее я сам». Но тогда почему он относит ее па счет Платона? Только лишь затем, чтобы с самых первых страниц «Диалога» объявить, что в великом споре между Аристотелем и его учителем он, Галилей, находится па стороне последнего? Верил ли он в самом деле, что обнаружил у Платона зародыш разработанной им системы? Или просто сделал это забавы ради, чтобы прикрыться знаменитым именем и представить столь изобретательную идею как одно из творений великого философа, — идею, которой он, по-видимому, дорожил, но которая, однако, была в какой-то мере слишком экстравагантной и тем самым в какой-то мере рискованной?

Трудно дать ответ па эти вопросы. Еще труднее — узнать, что представляла собой эта концепция для Галилея. Была ли она некоторой «игрой», шуткой39, вроде той, какой являлась, по его словам, «циркулярная» теория падения тяжелого тела на вращающуюся Землю? Или же, наоборот, это была серьезная попытка — "что, впрочем, может быть сказано и в отношении только что упо- •мянутой циркулярной теории40 — объяснить строение планетной системы? Теория, которая, не претендуя, конечно, на воспроизведение того, каким образом в действительности все происходило, по меньшей мере показала бы, как это могло произойти. Что касает- •ся меня, то я склоняюсь к этой последней интерпретации. Действительно, как иначе объяснить ту настойчивость, с какой Галилей представляет эту теорию, а также вкладываемое им в уста Сагредо выражение «истинная история»?

Возможно, мне возразят, что абсолютно недопустимо предпо-лагать, будто Галилей мог верить в возможность столь неправдо- тгодобного процесса, как тот, который был им придуман. И конечно, еще меньше — в его реальность. В самом деле, это маловероятно. Не забудем, однако, что для мыслителей XVII в. граница между «правдоподобным» и «неправдоподобным» не проходила ,-в точности там, где она проходит для нас. Разве не верили по крайней мере большинство из них в то, что мир ограничен пебес- ;ным сводом, вне которого в буквальном смысле слова ничего нет? Или, еще лучше, в сотворение мира в определенный, не столь уж .-отдаленный момент прошлого? Не верил ли сам Ньютон в то, что -бог поместил небесные тела на «надлежащих» расстояниях от Солнца и сообщил им, последовательно или одновременно, «надлежащие» скорости, необходимые для того, чтобы начать кругообращение? Почему же Галилей не мог поверить в то, что бог использовал — или по крайней мере мог использовать — механизм • падения? Не явилось ли это наиболее изящным и единственно возможным, естественным средством наделить некоторое тело данной скоростью? Не применил ли сам Галилей этот механизм в -своей теории броска, когда, как мы видели выше, для того чтобы -сообщить бросаемым телам горизонтальную скорость, он заставлял их падать с некоторой определенной высоты, вместо того чтобы -прямо придать им такую скорость? И не является ли в этом плане весьма значительным и содержательным используемый им термин "«сублимит»?

Вывод, как мне кажется, напрашивается сам собой: для Галилея платоновская космология не является простым мифом, как это имеет место в «Тимее»; для него это возможная— если не сказать «действительная» — история.

<< | >>
Источник: А. Койре. ОЧЕРКИ ИСТОРИИ ФИЛОСОФСКОЙмысли. 1985

Еще по теме НЬЮТОН, ГАЛИЛЕЙ И ПЛАТОН:

  1. ГАЛИЛЕЙ И ПЛАТОН
  2. ГАЛИЛЕЙ (Galilei) Галилео (1564-1642
  3. НЬЮТОН И ДЕКАРТ
  4. ГИПОТЕЗА И ЭКСПЕРИМЕНТ У НЬЮТОНА
  5. 8. ФИЛОСОФСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЕСТЕСТВЕННО-НАУЧНЫХ ОТКРЫТИЙ НЬЮТОНА И ЕГО МЕТОДОЛОГИЯ
  6. Проблема науки и философии в «Началах» Ньютона и его методологические идеи
  7. ПЛАТОН
  8. ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ ПЛАТОНА
  9. Платону
  10. ПЛАТОН
  11. УЧЕНИЕ ПЛАТОНА ОБ ОБЩЕСТВЕ И ГОСУДАРСТВЕ
  12. ПЛАТОН.
  13. ПЛАТОНОВСКАЯ АКАДЕМИЯ ПОСЛЕ ПЛАТОНА
  14. Платон IV: учение о государстве
  15. КРИТИКА УЧЕНИЯ ОБ «ИДЕЯХ» В «ПАРМЕНИДЕ» И «СОФИСТЕ» ПЛАТОНА
  16. Жизнь Платона
  17. Платон III: антропология, этика
  18. Платон II: теория познания, диалектика
  19. Социальный смысл утопии Платона