<<
>>

ШИЗОАНАЛИЗ


(греч. schizein — расколоть) — одно из направлений современного постструктурализма. Програмным сочинением Ш. выступил коллективный труд Делёза и Гваттари "Капитализм и шизофре-ния" (1972—1980), объединивший критику структуралистских пред-ставлений и леворадикальные поли-тические идеи конца 1960 — начала 1970-х.
В рамках парадигмы Ш. затрагивается широкий спектр проблем философии,социологии, политологии, психиатрии, экономики и пр. Спектр философских аспектов Ш. содержит критику теории репре-зентации и вытекающую из нее традиционную структуру знака (означающее, означаемое, референт); критику фрейдовской концепции, в частности "Эдипова комплекса" (установка Ш. на преодоление "эдипизации бес-сознательного") и др. Важным пунктом размышлений теоретиков Ш. стала также критика марксистски ориентированных интерпретаторов Фрейда, — в частности, раннего Маркузе и Райха. Существенным недостатком их концептуальных постро-ений, согласно тезисам Ш., является понимание бессознательного, кото-рое мыслится как некая символическая структура. Отождествляемое Фрейдом со снами или мечтами, бес-сознательное, по мнению Делёза и Гваттари, тем самым неадекватно и редуцированно сводится к символическим образам и представлениям. Сторонники Ш. усмотрели причину этого заблуждения в чрезмерной роли Эдипова комплекса, которую тот исполняет в психоаналитической те-ории. В частности, было отмечено, что "...из-за Эдипа все оказывается завуалировано новым идеализмом: из бессознательного как завода создали античный театр, из единства производства создали совокупность представлений; из производящего бессознательного создали бессознательное, которое может только выражаться (миф, трагедия, сновидения)". С точки зрения теоретиков Ш., структуралистские интерпретации психоанализа (Лакан) необратимо элиминируют "реальное" из механизмов бессознательного, являя собой (в стилистике образного ряда рассуждений Фрейда) возврат к Эдипу-деспоту от Эдипа-эталона. Согласно Ш., понять истинную природу бессознательного можно, только отбросив Эдипов комплекс, ограниченный рамками семейных отношений и не способный объяснить сложные социальные структуры и процессы, а также очистив понятие бессознательного от каких-либо символичес-ких форм и попытавшись понять его как "производящее желание" или, что то же самое, — "желающее про-изводство". Очевидная ориентированность Ш. на полемику с теорией капиталистического производства Маркса, с одной стороны, и установками традиционалистского психоанализа, с другой, результировалась в формулировании следующих тезисов: а) ограниченность марксовой схемы связана с недооценкой связи общественного производства и желания как такового — капитализм и марксизм игнорируют "желающую ипостась" социального; б) психоанализ оказывается не в состоянии адекватно отобразить социальное измерение желания. Эксплицируя мысль Клоссовски о позитивности и жела-тельности конструктивного отказа от "стерильного параллелизма между Марксом и Фрейдом", Гваттари и Делёз подчеркнули, что решение данной задачи возможно путем уяс-нения того "способа, в границах которого общественное производство и производственные отношения выступают как производство желания и того, каким образом разнообразные аффекты и импульсы конституируют фрагмент инфраструктуры...
составляя ее часть и присутствуя в ней самыми различными способами, они (аффекты и импульсы. — А. Г., А. В.) порождают угнетение в его экономических измерениях вкупе со средствами его преодоления". Осу-ществление на уровне интеллектуальной и социальной практики принципа единства социального производства и "производства желания" — с целью достижения предельной степени раскрепощения последнего — предпо-лагало, по Гваттари и Делёзу, выявление трансцендентального бессознательного. Ш. утверждал генетическую автономность "желания" от потребностей людей вообще, от человеческих потребностей в чем-либо как таковых. Попытка объяснять желание через ощущение нехватки чего-либо, по мнению теоретиков Ш., с необхо-димостью приводит к фетишизации наших представлений относительно отношений индивида с миром. В контексте такого подхода (в каком бы облике — "диалектическом", "ниги-листическом" и т. п. — он ни выступал) и который представители Ш. и призывали преодолеть, личные желания понимаются как проистекающие из в конечном счете коллективных запросов и интересов, что необходимо приводит к отчужденности человека и разрыву его естественных связей с природой ("реальное") и обществом ("производством желания"). По Гваттари и Делёзу, "если желанию недостает реального объекта, сама реальность желания заключена в "сущности недостачи", которая и производит фантазматический объект". Отсутствие объекта, таким образом, векто- ризируется на внешнее, по сути своей, производство, а желание, в свою очередь, — продуцирует мысленный дубликат недостающего объекта. Тем самым человек преобразует природную среду лишь в собственном воображении, а не реально взаимодействует с ней. Теоретические концепции, пропагандирующие такой взгляд на происхождение желаний, по версии Ш., поддерживают доми-нирующий на Западе индустриально-потребительский общественный уклад и являются инструментом легитимизации социальных манипуля-ций и культурных репрессий (как, например, психоанализ по Фрейду). В аналогичном понимании природы желаний Ш. видит основной недо-статок и в учении Маркузе. Согласно Ш., коль скоро Маркузе утверждает детерминирующую роль потребностей в динамике жизни индивида и общества, то и весь корпус возводимого на этом постулате социогума- нитарного знания отвечает социаль-ному заказу буржуазного общества, а именно — оправдывает внедрение такой совокупности социальных связей, при которой человек оказывается доступен максимальному числу насильственных манипуляций со стороны социума. (В рамках Ш. психоанализ и капитализм рассматри-ваются как компоненты единого механизма культурных репрессий.) Трактовка "желания" в Ш. состоит в провозглашении полной его дис- танцированности от каких-либо социальных характеристик и в его понимании как чисто физического процесса, атрибутом которого мыслится особое "производство". Соци-альное производство, согласно постулатам Ш., являет собой производство желания в определенных условиях: желание является производителем, производя реальное в поле реальности. По Делёзу и Гваттари, "желание есть совокупность пассивных синтезов, машинным способом продуци-рующих фрагментарные объекты, потоки и тела, функционирующие как производственные единицы. Именно из него проистекает реальное, являясь результатом пассивных синтезов желания как самопроиз-водства бессознательного...". Желание — наряду с производством — не может быть конституировано в функ-ции отсутствующего объекта: желание само порождает состояние отсутствия и потребности, выступающие в реальности "контрпродуктами, про-изводимыми желанием". Либидо инвестирует способ производства ("социальное поле в его экономических, исторических, расовых, культурных и иных феноменах") вне заданности какими-либо трансформациями пси-хической деятельности или сублимациями в какой бы то ни было фор- ме. Согласно Гваттари и Делёзу, "есть только желание и социальность, и ничего более... Самые ре-прессивные и смертоносные формы общественного воспроизводства про-дуцируются желанием...". "Желающее производство"создает, согласно Ш., и природную, и социальную среду. Только посредством "желающего производства" конструируются есте-ственные связи индивида как с внешним миром, так и с его собственным, субъективным. Другими словами, основой всех природных и социаль-ных связей индивида выступают, с точки видения Ш., импульсы сексуального происхождения. Человек должен полностью доверяться именно собственным желаниям, а не репертуарам воображаемого удовле-творения. Не символический строй вещей подчиняет себе сексуальность, желания и реальное, а, напротив, он сам в пределе своем, согласно Ш., — функция сексуальности как цикли-ческого самодвижения посредством активности бессознательного. Согласно схеме Ш., "производство желания" формируется и осуществляется посредством системно организованной совокупности "машин желания", под референтами которых могут мыслиться и отдельный субъект, и социальная группа, и общество в целом. Стремясь осуществить процедуру синтеза психоаналитической кон-цепции желания и марксовой теории общественного производства, теоретики Ш. разработали многомерную и полисмысловую концепцию "желающей машины" как субъекта некоего машинного процесса; последний же, в свою очередь, согласно Ш., — может также истолковываться как модель для описания процедур деятельности бессознательного. Уподобление социального производ-ства и "производства желания" уместно, с точки зрения Ш., постольку, поскольку первое неизбывно предполагает в качестве собственного компонента "полное тело" ("социус") вкупе с непродуктивными остановками и паузами антипроизводства. "Машина желания", по Гваттари и Делёзу, представляет собой органическое единство трех компонентов: субъекта; "машин-органов", репре-зентирующих жизнь и производство; стерильного, непотребляемого, непродуктивного "тела без органов", являющего собой результат актуа-лизации инстинкта смерти и воплощение антипроизводства. Последнее — перманентный компонент производства желания, ибо "машины желания" не функционируют иначе, нежели в поврежденном состоянии: "...в известном смысле было бы предпочтительнее, чтобы ничто не работало и не функционировало: не рождаться, остановив цикл рождений; остаться без рта для сосания; без ануса для испражнений и т. п." (Делёз и Гваттари). (Как ни один би-ологический процесс не мыслим без временных остановок, так и "произ-водство желания" должно быть, кроме всего прочего, представлено меха-низмом, прерывающим деятельность "работающих органов". Таковым и выступает, согласно Ш., "тело без органов".) Его включенность в про-изводственный процесс неизбежно разрушает организм, инициируя перманентные напряжения в системе. На уровне общественного производства, согласно Ш., "тело без органов" может выступать в обликах "тела земли" (эпоха дикости, клинический аналог — перверсия как деспо-тическая сущность); "тела деспотии" (эпоха варварства, клинический аналог — параноидальный психоз как деспотическая сущность), "тела ка-питала" (эпоха цивилизации, клини-ческий аналог и символ — невротический Эдип). Клиническим аналогом "тел без органов" в полном их объеме может считаться "классическая" шизофрения. Атрибуты состояния сосуществования и взаимодействия "машин желания" и "тела без органов", согласно авторам Ш., следующие: 1) перманентный конфликт, 2) взаимное притяжение, 3) единство и противостояние взаимного конфликтного отталкивания и взаимопритяжения. В первом случае рабочий шум "машин желания" невыносим для "тела, не нуждающегося в органе"; последнее воспринимает вторжение "машин желания" как преследование — в результате "оппозиции процесса производства машин желания и непродуктивного положения тела без органов" (Делёз, Гваттари) не-замедлительно возникают машины желания "параноидального" типа. Во втором случае, согласно мнению теоретиков Ш., "...тело без органов обрушивается на производство желания, притягивает и овладевает им... Непродуктивное, непотребляемое тело без органов служит поверхностью записи всех процессов производства желания, — создается впечат-ление, будто бы машины желания им и обусловлены...". Как результат — появление "машин желания" "чудодейственного" типа. В третьем случае, как результат единства и борьбы взаимопритяжения и взаимоотталкивания, производится и воспроизводится бесконечная серия метастабильных состояний субъекта; субъект "рождается из каждого состояния серии, постоянно возрождаясь из каждого следующего состояния". В итоге конституируется "машина желания" "холостого" типа или коррелят "шизофренического опыта чистых количеств", вступающая в особые ("субъектотворящие") отношения с "телом без органов". Схема эволюции "машин желания" в контексте динамики разнокачест-венных состояний взаимосвязей их компонентов позволила авторам Ш. разработать весьма нетрадиционную модель развития социального произ-водства как процесса эмансипации "производства желания" из структуры последнего. Исторически первая, доиндустриальная "машина желаний", согласно схеме Ш., — машина "территориального" вида, базирующаяся на архаичной целостности производства и земли как жизнефор- мирующих начал. В границах действия "машины желаний" данного вида существует очевидный естественный предел для процессов концентрации власти в руках представителей института вождей: "как если бы дикари заранее предчувствовали сами приход к власти имперского Варвара, который все же придет и перекодирует все существующие коды". "Территориальный" тип организации социальных кодов в дальнейшем сменяется, по Гваттари и Делёзу, "машиной желания" имперского типа: жестокость сменяется осознанным системным террором. Потоки желания не высвобождаются, они лишь перекодируются. "Полное тело" ("социус") выступает на этом этапе как "тело деспота", место "территориальной машины желаний" занимает "мегамашина государства, функцио-нальная пирамида с деспотом, неподвижным двигателем, на вершине; аппаратом бюрократии как боковой поверхностью и органом передачи; крестьянами — как рабочими частями в ее основании..." (Гваттари, Делёз). Создаваемая в этих условиях правовая система отнюдь не стре-мится к ограничению деспотизма, ее суть либо "маниакально-депрессив-ная" (накладывающая запрет на всякое познание), либо — "паранои- дально-шизоидная" (вовлекающая в сферу своего действия нетотализу- емые структуры социума). В условиях капитализма, являющего собой, по Делёзу и Гваттари, предельное отрицание всех предыдущих социальных формаций, степень удаленности "производства желания" от социального производства достигает высшей степени — степени полной несовместимости. Естественным продуктом детерриториализации желаний выступает "шизо-индивид", шизо-френик — субъект декодированных потоков на "теле без органов". "Шизофреник расположен на пределе капитализма, представляя собой его зрелую тенденцию, прибавочный продукт, пролетария и ангела-истребителя" (Гваттари, Делёз). Основанием же обстоятельства, что капитализм и шизофрения внешне выглядят как антиподы, считается стремление первого не столько кодировать и переко-дировать потоки желаний,сколько установку на декодирование их. Ши-зофрения в этой диаде выступает как предел более высокого порядка, "внешний" предел, ибо она осуществляет процедуры декодирования на десоциализованном "теле без органов" в отличие от капитализма, который трансформирует потоки желания на "теле" капитала как де- территориализованного социуса. Капитализм в результате оказывается вынужденным адаптировать, аксио-матизировать и декодировать шизо- френические реальности, будучи радикально идентичен шизофрении в поле декодировок и выступая ее антиподом в сфере репертуаров аксиоматизации: "Денежные потоки являют собой совершенно шизофренические реальности, но они существуют и функционируют лишь в рамках имманентной аксиоматики, которая за-ключает и отталкивает их реальность. Язык банкира, генерала, промышленника, чиновника... является совершенно шизофреническим, но статистически он работает лишь в рамках опошляющей его аксиоматики, ставящей его на службу капиталистическому строю..." (Делёз, Гваттари). Авторы Ш., таким образом, интерпретируют свободное от нормативирую- щих структур общества поведение индивида, который может свободно реализовывать свои желания как "деконструированный субъект" — как "шизоидное": но не в качестве поступков психически больного че-ловека, а как линию поведения лица, сознательно отвергающего каноны общества в угоду своему естественному "производящему желанию", своему бессознательному. Требование слушаться голоса собственного "шизо" (т. е. "шизомолекулы" — ос-нования человека) ведет не просто к необходимости редуцировать из психической жизни нормативные конструкты, навязанные культурой, но, что еще более важно для понима-ния доктрины Ш., — к постулированию желательности максимального снижения роли разума, которую тот играет, выступая арбитром во всех связях и отношениях субъекта. Именно сознание (терминологически в Ш. не осуществляется разделения сознания и разума) как первона-чальный репрессивный механизм сдерживает свободную деятельность "желающей машины". Бессознательное же, выступая по сути как "желающее производство", очищено, по версии Ш., от структурирующей роли разума и таким образом может характеризоваться как машинный процесс, не имеющий других причин своего возникновения, нежели он сам, и не имеющий, кроме этого, также и целей своего существования. Согласно Гваттари и Делёзу, "речь идет не о том, чтобы биологи- зировать человеческую или антропо- логизировать естественную историю, но о том, чтобы показать общность участия социальных и органических машин в машинах желания". Безумная природа творческого преобразо-вателя социальной действительности капиталистического общества стала в дальнейшем символом множества философских версий пост-структурализма, а главным этапом в определении революционного субъ-екта, как "социального извращенца", стал провозглашенный в рам-ках традиции Ш. отказ разуму в его созидательной мощи и определение всей культуры, построенной по канонам рациональности, как тупиковой. Таким образом, Делёз и Гват-тари связали с личностным типом "шизо-" надежды на возможность освобождения человека и общества от репрессивных канонов культуры капитализма, являющих собой, со-гласно Ш., основополагающие причины процессов массовой невротизации людей. Пробуждение в индивидах имманентных "машин желания" сопря-жено с высвобождением процессов "производства желания", разрушающих несвободу людей во всех ее формах (навязываемое структурное единство, индивидуализация, фик-сированное тождество и т. п.). Такой освободительный потенциал, присущий "шизо-", а также его способность к критическому, отстраненному анализу реальности — обусловливаются, по схеме Ш., еще и тем, что данный социально-психический тип мыс-лится как маргинальный субъект, не включенный в форматирующую со-знание систему капиталистического общества и дистанцированный от нее. Главным способом высвобождения, раскрепощения желаний, согласно Ш., выступает "ускользание" от оп- ределенностей любого рода — опре- деленностей как негативных, так и позитивных. Любая определенность, однозначность — это социальная ловушка: борьба никогда не является проявлением воли к власти. "Ус-кользание" индивидов разрушает тождественность общества в целом самому себе; по утверждению Делёза и Гваттари, "...порядочные люди говорят, что убегать не нужно, что это не эффективно, что необходимо трудиться во имя реформ. Но всякий революционер знает: ускользание ре-волюционно...". Лишь в рамках таких репертуаров индивидуального пове-дения (наиболее типичными примерами которых являются шизофрения, искусство и наука, ориентированные на процесс и производство, а не на цель и выражение) "производство желания" способно подчинить себе социальное производство. По схеме Гваттари и Делёза, "производство желания" неодномерно и плюралистично по своей структуре: целое в принципе не может объединять части, будучи потенциально способно лишь примыкать к ним: "...целое есть продукт, производимый как часть наряду с другими частями, которые оно не объединяет и не тотализует, но применяется к ним, устанавливая типы отклоняющейся коммуникации между несообщающимися сосу-дами, поперечное единство элементов, которые остаются полностью различными в своих собственных из-мерениях...". Несущей конструкцией теоретической схемы различения "производства желания" и социального производства в Ш. является отображение и фиксация природы и динамики всего существующего в границах гипотезы о существовании "молярных" и "молекулярных" об-разований. Шизофрения — это граница между "молекулярной" множе-ственностью желаний и"молярной" организацией. "Молекулярная" ор-ганизация интегрирована в "моляр-ный" макромир общественных фор-маций, располагаясь в его основании: именно микробессознательные "сексуальные инвестиции" фундируют сознательные инвестиции экономических, политических и иных общественных макроструктур. По Делёзу и Гваттари, "нет машин желания, которые бы существовали вне социальных машин желания, которые заполняют их в малых масштабах". Два этих уровня организации реальности, согласно Ш., выступают как предпочтительные по отношению к различным типам желающих субъек-тов. Молярные ("макрофизические") совокупности, относящиеся к стати-стическому порядку "больших чисел", — поля действия для параноика. "Микрофизический" же уровень, лежащий вне "притоков больших чисел", — ориентир для шизофреника, при этом не менее сложный, чем в первом случае. Инвестиции в "про-изводство желания" в контексте данного различения — оппозиционно разновекторны: "...один — это инвестиция группы-подчинения, вытесняющая желания личностей, другая — это инвестиция группы-субъекта в поперечных множественностях, от-носящихся к желанию как молекулярному явлению" (Делёз, Гваттари)! "Молярные" образования представ-лены индивидами, классами, государством, культурой и ее частными составляющими: наукой, искусством и т. д. К "молекулярным" же об-разованиям Ш. относит непосредственно сами "желающие машины", структурно разграниченные на от-дельные элементы. Учитывая, что вышеохарактеризованное "тело без органов" содержит все возможные модели развития производственных связей и алгоритмы деятельности "машин желания", то, заключают Делёз и Гваттари, "тело без органов" служит своеобразным агентом "молярных" образований. Оно останавливает деятельность "машин желания" или осуществляет "запись" производственных процессов на "тело без органов" таким образом, чтобы, уже будучи "считываемыми", они не могли мыслиться иначе, как произведенными из "тела без органов". Вступая в эти отношения, "ра-ботающие органы" как бы "вступают в брак" со считанными моделями, технологиями или видами деятельности, а значит "машина желания" оказывается не в силах на свободное "самопроизводство бессознательного". "Молярные" образования образуют строгие структуры, важным качеством которых становятся уни-кальность и специфичность, в ре-зультате чего они ускользают от воз-действия "молекулярных" систем и становятся инструментами подавле-ния желаний. Согласно Ш., "молярные" системы через агента — "тело без органов" способны переходить на "молекулярный" уровень, таким образом возникают всевозможные проникновения этих уровней друг в друга. "Молекулярные" системы, по модели Ш., нуждаются в "молярных", в существовании на уровне специфических, а не универсальных множеств. Необходимо обнаружение у каждого индивида собственной "машины желания": "шизоаналитик — это механик, шизоанализ чисто функционален... он не может остановиться на герменевтическом (с точки зрения бессознательного) обследовании со-циальных механизмов..." (Гваттари, Делёз). Ш. не претендует на статус политически ориентированной либо идеологически ангажированной фи- лософско-психоаналитической сис-темы, он базируется на уверенности в абсолютном характере природы "машин желания". "Если мы призываем желание как революционную силу, то делаем это потому, что верим, что капиталистическое общество может выдержать множество проявлений интересов, но ни единого проявления желания, которое в состоянии взорвать его базовые структуры..." (Делёз и Гваттари). В этом плане каждый человек, с точки зрения авторов Ш., потенциально обладает шансом начать жить согласно естественным законам желания, вос-становив гармоничные отношения с природой, обществом и самим со-бой. (См. также "Машины желания", Тело без органов, Анти-Эдип.)
А. А.Грицанов,А.В.Вашкевич
ШИЛЛЕР (Schiller) Фридрих (1759— 1805) — немецкий поэт, философ, просветитель, испытавший на себе огромное влияние идей республиканской Франции. Ранние драматические произведения Ш. — "Разбойники", "Заговор Фиеско в Генуе", "Коварство и любовь" и др. — были пронизаны духом антимонархизма и роднят его с самыми радикальными французскими просветителями. Не случайно в 1792 Национальное собрание Франции присвоило Ш. звание почетного гражданина республики. Резкое выступление Ш. против феодальных предрассудков сыграло большое значение для развития немецкого Просвещения, со-действовало росту передовых настроений среди немецкой интеллигенции. Однако постепенно Ш. отходит от революционного бунтарства "Бури и натиска", ослабевают и его симпатии к французской революции и к революции вообще. Даже в период своего наибольшего сочувствия революции, осознавая и претолковывая ее в по-нятиях стоической этики гражданской доблести, Ш. никогда не мог оправдать (ни морально, ни юридически) террор якобинцев. Более того, в своей работе "Письма об эстетическом воспитании человека" он обосновал резко отрицательное значение революций вообще и отказал им в праве на существование. Ш. пишет, что надежду на революцию как на средство восстановить в человеке целостную человечность, попранную историческим развитием государственных форм, следует считать тщетной и даже угрожающей самой человечности, во имя которой и совершается революция. По Ш., "естественное государство", т. е. общество, основанное не на законах, а на силе, "не должно прекращаться ни на один момент". Поэтому уничтожая естественное го-сударство, разум рискует физическим и действительным человеком ради проблематичного нравственного человека, рискует существованием общества ради возможного (хотя в моральном плане и необходимого) идеала общества. Сам Ш. отвергал этот "риск" решительным образом. "Нельзя же, — утверждал он, — ради того, чтобы познать достоинство человека, ставить на карту самое его сущее". Ш. полагал, что к революционному разрушению современного государства стремятся прежде всего низшие классы общества. "В низ-ших и более многочисленных клас-сах, — писал Ш., — мы встречаемся с грубыми и беззаконными инстинк-тами, которые, будучи разнузданы ослаблением оков общественного по-рядка, спешат с неукротимой яростью к животному удовлетворению". Революционные восстания масс против существующего государства Ш. трактовал как анархическую дея-тельность "субъективного человечества". "Разнузданное общество, — утверждал Ш., — вместо того, чтобы стремиться вверх к органической жизни, катится опять в царство стихийных сил". Поэтому, признавая необходимость уничтожения "есте-ственного государства", Ш. не допускал, чтобы это уничтожение было осуществлено революцией. Более того, Ш. безусловно признает право государства защищаться силой против личности, поднявшейся на него во имя восстановления попранной и разру-шенной целостности и человечности. Он требует от личности беспрекословного уважения к существующим формам государственности. Отвергая революционный путь решения главной проблемы всего своего творчества и деятельности — вопроса целостности и всесторонности индивида, Ш. находит выход в идее об эстети-ческом воспитании человека. Эстетика становится для него вторым (после поэзии) призванием ("О грации и достоинстве", 1793; "Письма об эстетическом воспитании", 1795 и др.). В его теоретической деятельности эстетике не приходилось со-перничать ни с историей, ни с философией. Важно то, что Ш. никогда не рассматривал эстетические проблемы только как частные вопросы художественной практики: они были важнейшим элементом его мировоззрения. Решая проблему целостности, всесторонности и самоценности индивида, Ш. развивает свою тео-рию прекрасного. Ш. начинает с несколько отвлеченных рассуждений о возможных видах отклонения человека от идеи совершенной закон-
Шиллер 1227
ченной человечности. Если совершенство человека заключается в согласной энергии его чувственных и духовных сил, то он может утратить его только или в случае отсутствия гармонии этих сил, или в случае ослабления их энергии. Там, где на-рушается гармония человеческого существа, возникает состояние напряжения. Там же, где единство человеческой природы сохраняется ценой равномерного ослабления чувственных и духовных сил, человек впадает в состояние ослабления. Таковы два противоположных предела, к которым движется человек в результате охватившего всю область обществен-ной жизни разделения труда. Однако движению этому может быть все же положен конец. Ш. доказывает, что оба противоположных предела (и распад цельности человека и ос-лабление энергии его физических и духовных сил) "уничтожаются красотою". Именно красота, и только она одна, утверждал Ш., "восстанавливает в напряженном человеке гармонию, а в ослабленном — энер-гию". Таким образом красота приводит нынешнее — ограниченное — со-стояние человека к безусловному и делает человека "законченным в самом себе целым". Свое восстановительное и объединяющее действие красота оказывает, по Ш., и на чувственного человека и на человека духовного: первого ведет к форме и мышлению, второго — направляет обратно к материи и возвращает чувственному миру. Красота может стать средством для перехода от материи к форме, от ощущений к законам, от бытия ограниченного — к бытию безусловному. Преодоление нынешней подавленности человека, разорванности его физических и духовных сил возможно только тогда, когда человек действует как художник, как творец художественной формы. По Ш., содержание, как бы возвышенно и всеобъемлюще оно ни было, всегда действует на дух ограничивающим образом, и истинной эстетической свободы можно ожидать лишь от формы. Ибо только она действует на всего человека в целом. Причем Ш. считал, что действие на человека эстетической формы не есть действие только эстетическое, оно как бы возвышает человека со ступени чувственности на ступень разумности. Красота есть необходи-мое условие возвышения человека до разумности. "Нет иного пути, со-гласно Ш., сделать чувственного человека разумным, как только сделав его сначала эстетическим". Такое значение эстетического в жизни человека Ш. объясняет тем, что эсте-тическое расположение духа есть расположение, которое "заключает в себе всю человеческую природу в целом". Расположение это "благоприятствует всем функциям человеческой природы без различия". В эс- тетическом расположении духа на-ходится основание всех отдельных функций человеческой природы. Все остальные виды деятельности дают духу специальное умение лишь ценой известного ограничения. Только эстетическая деятельность ведет к безграничному, и только в эстетическом состоянии человеческая природа "проявляется в такой чистоте и неприкосновенности, как будто она еще не поддалась влиянию внешних сил". Такова роль эстетической дея-тельности у Ш., ей он передоверил и передал функции решения всех задач общества, отнятых им у революции. Так, от неразумной реальной действительности Ш. уходит в царство незамутненных идеалов (у Канта это будут идеалы чистого разума) — идеалов красоты. Эстетика Ш. — это не только попытка обосно-вать свой отказ от революционных путей решения общественно-исторических проблем, но и специальное поле деятельности, на котором он добился серьезных результатов. Одним из центральных ее понятий стало понятие "игры" как свободного самодеятельного раскрытия всех сил чело-века и его сущности. Человек, по Ш., в игре творит мир более высокого порядка, чем тот, в котором он живет; он творит и себя самого как всестороннюю гармоническую личность и "эстетическое общество". Именно в игре происходит, по Ш., восстановление внутренней целостности человеческой личности, разорванной и искалеченной современ-ным ей обществом. Ш. внес большой вклад в типологизацию различных культур, выявив "наивные" и "сентиментальные" типы художественного творчества. ("О наивной и сентиментальной поэзии", 1795—1796). Различие между наивным и сентимен-тальным искусством, согласно Ш., есть различие между самой природой и идеальным стремлением к ней, индивидуальностью и идеальностью. Ш. выступил непосредственным предтечей типологических построе-ний немецких романтиков, которые впоследствии противопоставят "клас-сическое" "романтическому" (А. Шлегель, Ф. Шлегель и др.).
Т. Г. Румянцева
ШЛЕГЕЛЬ (Schlegel) Фридрих (1772—1829) — немецкий философ, писатель, языковед, один из наиболее ярких теоретиков романтизма. Ш. вместе с братом А. В. Шлегелем основал йенский кружок немецких романтиков и выпускал наиболее известный романтический журнал "Атенеум". Неудовлетворенность на-личным состоянием культуры, ситуацией раскола между человеком и миром, прошедшим через само человеческое сознание и все его продукты, поиски абсолюта и "томление по бесконечному" предопределили не только содержательное наполнение его работ, но и их форму. Принципи-альная незавершенность, фрагментарность его произведений отражают не только индивидуальные особен-ности стиля, но и печать романтического движения в целом, его попыток найти новые средства выражения, соответствующие романтическим представлениям о принципиальной незавершимости всякого творчества. "Пока не найдена единственно ис-тинная система, систематический метод остается более или менее разделяющим и обособляющим; бессис-темное лирическое философствование по крайней мере не настолько разрушает целостность истины". Первый период творчества Ш. отмечен сильным влиянием идей И. И. Вин- кельмана, предопределившим увле-чение Ш. античностью, греческой поэзией как "золотым веком" един-ства, господства объективно-прекрасного. Современное общество, по мнению Ш., может спасти "эстетическая революция", очищающее воздействие которой должно вернуть челове-чество к "объективной красоте" и изначальному единству. Первый шаг к эстетической революции — создание соответствующей эстетической теории, за которое Ш. и берется. В этом контексте он разрабатывает понятия "поэзия", "классическое", "романтическое" и др. Второй период жизнедеятельности Ш. связан с переездом в Йену (1796) и возникно-вением йенского кружка романтиков, в это время его творческие усилия сконцентрированы на формировании идеала, новой универсальной культуры и соответствующей ей це-лостной, свободной,универсальной личности, в которой "величие инди-видуальности" превышает все ее от-дельные дарования и произведения. Модель отношений между такой универсальной личностью и миром выстраивается Ш. через разработку понятий "ирония", "рефлексия", "цинизм", "либеральность", "игра", "остроумие". Центральным в этом списке является понятие иронии (см. Ирония, Романтизм). Ирония как форма "указания на бесконечность" является у Ш. и онтологическим, и гносеологическим, и творческим принципом. Ирония — не только творческий прием, но и свидетельство незамкнутости, открытости всякой сущности. "Иронична" природа мира, и потому звания ироника достоин лишь тот человек, "...внутри которого возросло и созрело мироздание". Эта же тема развивается Ш. и в теории романтической поэзии (или иначе — "трансцендентальной поэзии", где осуществляется саморе-флексия по поводу самого акта худо-жественного творчества). Роман как самая совершенная, по Ш., поэтическая форма современности, это "соединение двух абсолютов — абсолютной индивидуальности и абсолютной универсальности". Как многие молодые немецкие философы этого времени, Ш. пережил увлечение философией Фихте и разочарование в ней, неудовлетворенность противопоставлением умозрения и жизни и внеис- торичностью фихтеанской системы. Развитие собственных философских взглядов Ш. во многом конгениально творчеству Шеллинга. Интенции сближения взглядов Фихте и Спинозы, выстраивание целостной философии индивидуальности и универсума порождают учение Ш. о символе. Символы универсума (индивидуальные формы становящегося мирового целого) постижимы не в понятиях, а в образах, символах или идеях- символах (первопонятиях). В силу этого, именно поэзия, а не философия, в противоположность Шеллингу, реализует целостное видение мира. Весь мир есть поэзия, а человеческое поэтическое творчество воспроизводит ее сущность. Наиболее продуктивно поэтическое творчество, осуществляющееся как "сотворчество", ибо человек — это прежде всего высказывающееся, находящееся в ситуации общения Я. Идеал общения- сотворчества созвучен шлегелевской трактовке любви как "жизни жизни", как того сообщительного им-пульса, эротического слияния, которое превращает хаос в космос. "Хаос и эрос — лучшее объяснение романтического". Но любовь не только сущность жизни, но и единственно плодотворный путь познания, поскольку для Ш. "всякое конечное я — это только фрагмент изначального пра-я, так что мир предстает как множество конечных производимых я, соотносящихся, общаю-щихся между собой". Всякая возможность общения между я и пра-я, между я и ты основана на любви. В противовес односторонности рас-судочного познания Ш. делает ядром своей гносеологии понятие "чувство" как единство духовных и душевных способностей человека. Зрелый Ш. трактует искомое единство как единство поэзии, филосо-фии и религии и обращает свои взоры на Восток, а именно к культуре Древней Индии как, по Ш., прародине такого единства. Интерес к индийской культуре сменился у Ш. волной разочарования, но его занятия положили начало немецкой санскритологии и сравнительному языко-знанию. На поздних этапах творчества эстетизм Ш. сменяется идеями создания универсально-христиан-ской философии (аналогом может, вероятно, служить шеллинговская идея философии откровения), проговариваемыми Ш. в "Философии жизни" (1828), "Философии истории" (1829) и "Философии языка и слова" (1830). По Ш., "эстетическое воззрение существенно коренится в духе человека, но в своем исключительном господстве оно становится играющей мечтательностью... Эта мечтательность, это немужественное пантеистическое головокружение, эта игра форм... недостойны великой эпохи и уже неуместны. Познание искусства и чувство природы останутся, пока мы остаемся немцами; но сила и серьезность истины, твердая вера в Бога и в наше призвание должны встать на первое место и вновь вступить в свои старые права...". В целом, философия Ш. отвечает едкой формуле русского философа Шпета: "романтизм — падавшее хрис-тианство" и может быть рассмотрена как попытка, если не предотвратить, то хотя бы задержать падение великой христианской культуры.
И. М. Наливайко
ШЛЕЙЕРМАХЕР (Sleiermacher) Фридрих Эрнст Даниэль (1768— 1834) — немецкий философ, богослов и филолог. В философской эволюции своих взглядов испытал влияние Ф. Г. Якоби, в теологической — такого направления, как пиетизм. В 1787 он изучал богословие в университете в Галле и по окончании курса зани-мал должность домашнего учителя. Затем несколько лет служил в долж-ности проповедника в Ландеберге и в Берлине. Это время (в течение 6 лет) было важным в его духовном развитии. Особенно заметным оказались его отношения с романтиками, и в частности дружба с Ф. Шлегелем. В 1802 из-за противоречий с протес-тантской церковью Ш. переводят придворным проповедником в Штоль- пе. Из этого изгнания его освободило через два года приглашение занять место экстраординарного профессо-ра философии и богословия в Халле. После закрытия университета в Халле Ш. отправился в Берлин, где он получил место проповедника и про-фессора университета (учрежденного по его плану). Результатом его академической деятельности явилась богословско-философская школа, названная по имени своего учителя. Наряду с Шеллингом и Гегелем Ш. — равноправный представитель уни-версалистского образования, поло-женного в то время в основание философской работы. Как богослов с успехом действовал в пользу проте-стантской унии. Ш. был выдающим-ся теоретиком-филологом, автором многочисленных трудов по истории греческой философии, а своим мас-терским переводом произведений Платона, заложил основы немецкой школы антиковедов. Специфика работы Ш. с текстом в такой сфере тео-логии, как экзегетика, позволяет констатировать, что Ш. стоит у истоков современной философской гер-меневтики. В истории герменевтики Ш. принадлежит концепция универ-сальной герменевтики и конструирование ее как науки. У него проблемой становится понимание как тако-вое. В своих лекциях и докладах по герменевтике Ш. придерживался следующего принципа: "Понимать речь сперва так же хорошо, а потом и лучше, чем ее автор". Однако ис-кусство герменевтики не выступало у Ш. "органом предметного исследо-вания". В этом смысле Ш. отличает искусство герменевтики от диалек-тики. Именно поэтому герменевтика имеет служебную функцию и подчи-няется предметному исследованию. В своем миросозерцании он ориги-нальным образом синтезировал прин-ципы немецкой философии (Кант, Фихте, Шеллинг) и обосновал на них собственные убеждения. Теоретические основы учения Ш. изложены по преимуществу в сочинении "Диалек-тика", которое было издано на основании его лекций посмертно. Фи-лософия, по Ш., должна показать, каким образом мышление, в качестве познания, может приближаться к своему идеалу. В этом смысле она — диалектика и логика познаю-щего бытия. Как кантовская транс-цендентальная логика, так и диалек-тика Ш. является одновременно и логикой и метафизикой. В философии религии Ш. также занимает особенное и оригинальное положе-ние. Бог как тождество мышления и бытия, идеального и реального пред-ставляется недостижимой целью, к которой стремится все научное познание. Ш. не богослов Откровения, так как, по его мнению, о деятельно-сти откровения Божества мы также мало можем что-либо знать, как и о его Сущности. В то же время Ш. — противник рационализма, потому что, согласно его убеждению, Боже-ство непознаваемо. Но он и против кантовского нравственного богословия. Его философия религии основы-вается не на теоретическом, не на практическом, но на эстетическом разуме. Так как Бог не может быть познан, то и философия религии яв-ляется не учением о Боге, а учением о религиозном чувстве. В своей этике Ш. самым выразительным обра-зом подчеркивает идею личности. Нравственная задача состоит в за-конченном развитии индивидуума, который в равновесии своих различных сил должен изжить свою внут-реннюю сущность. Однако нравст-венное развитие индивидуума, по Ш., возможно только на широком базисе общей культурной жизни и состоит исключительно в индивидуальной переработке всех моментов, состав-ляющих содержание целого. Нрав-ственно зрелый индивид должен чувствовать свое единство с целым, принявшим в нем индивидуальную форму. Занимая эту этическую точку зрения, Ш. рассматривал госу-дарство, общественность, универси-тет и церковь. Он дал в своем учении совершенный образ собственной лич-ности, хотя и замкнутой в самой се-бе, но все же соприкасающейся с общей жизнью. Корпус сочинений Ш. достаточно велик и разнообразен. Большинство из них было опублико-вано после смерти мыслителя. Важ-нейшие их них: "Речи о религии к образованным людям, ее презираю-щим" (1799); "Монологи" (1800); "О различии между законами природы и законами морали" (1825); "Диа-лектика" (1839); "Эстетика" (1842); "Учение о государстве" (1845); "Пси-хология" (1864); "Философия этики" (1870) и др.
А. А. Легчилин ШЛИК (Schlick) Мориц (1882— 1936, застрелен бывшим своим сту- дентом-психопатом на лестнице в здании университета) — австрийский философ, физик и логик. Диссер-тация по физике под руководством М. Планка (1904). Профессор в Рос- токе и Киле (1911 — 1922), Вене (с 1922), в Калифорнийском универ-ситете (1931 —1932), ведущий пред-ставитель раннего этапа логического позитивизма, основатель и председа-тель венского кружка. Основные работы: "Пространство и время в совре-менной физике" (1917), "Всеобщая теория познания" (1918), "Вопросы этики" (1930), "Позитивизм и реа-лизм" (1932), "Природа и культура" (1952) и др. В 1938 было издано собрание сочинений Ш. Неопозитивистская программа анализа знания, разработанная Ш. в фундаментальном труде "Всеобщая теория познания", претерпела впоследствии весьма своеобразную эволюцию: формально совершенствуясь, она значимо упро-стилась в своей англоязычной версии. Свою философскую концепцию Ш. именовал "последовательным эм-пиризмом", к которому он пришел, отказавшись (под влиянием Карнапа и Витгенштейна) от критического реализма. Отталкиваясь от исходного понимания "знания", Ш. обрисо-вал разнообразные практики упо-требления данного термина, а также проанализировал соответствующие им познавательные процедуры. Ш. основывается на понятии "чувствен-но данного" — чувственного пережи-вания познающей личности. Все научное знание, по Ш., — обобщение и уплотнение "чувственно данного", определение структурных отноше-ний чувственного опыта, выявление повторяемости в нем порядка. С точки зрения Ш., между логикой и опытом нет никакого антагонизма; логик не только может быть одновременно эмпиристом, но должен им быть, ес-ли хочет понять собственную дея-тельность. ("События, насчет которых мы теперь утверждаем, что они были две секунды назад, при допол-нительной проверке могут быть объявлены галлюцинацией, или вовсе не происходившими", — писал Ш.) Согласно Ш., проблема познания сущности бытия бессмысленна, ибо предмет философии — не искание истины, но "исследование значения". При этом, — настаивал Ш., — про-яснение значения не может иметь форму высказывания; "в метафизике же, по мнению Ш., имеют место лишь псевдопредложения — звучные, но совершенно бессмысленные слова". Законы природы, с точки зрения Ш., — формальные правила, определяемые синтаксисом того язы-ка, на котором производится описание природы. Инвариантом самых различных познавательных практик Ш. полагал сопоставление имен и предметов, которое в науке реализу- ется в виде образования емких знаковых систем, выражающих много-образие предметных отношений. Ш. отрицательно относился к психо-логизму, усматривая, тем не менее (в отличие от Гуссерля), перспектив-ной основой общей теории познания не трансцендентальную феноменологию, а общую теорию знаков. Придер-живаясь концепции "понятийных функций", способных реализовывать- ся посредством слов, понятий и представлений, Ш. видел в качестве высшего способа их конституирования — знаковую форму. Достоинст-вами знаковой трактовки понятий Ш. считал сопряженное с ней отсутствие необходимости в поисках "идеаль-ных сущностей": процесс познания тем самым сводился к направляемой динамике отношений между реально существующими вещами и матери-ально репрезентируемыми знаковыми совокупностями. Не считая нуж-ным акцентировать внимание на феноменологических программах, опирающихся на образные механизмы познания, Ш. отдавал предпочте-ние гильбертовской программе фор-мализации геометрии, в границах которой недифинируемые ("очевид-ные") положения замещаются фор-мальными аксиомами. Базисом наук Ш. предлагал считать не предложе-ния констатирующего, "протокольного" типа, а "констатации" ("Ьео- bachtungssatze") — акты сознания познающей личности в моменты времени, предшествующие окончательной фиксации "предложений про-токольного характера". Так, Ш. подчеркивал: "А детерминирует В" означает только то, что В может быть высчитано на основании А. Это, в свою очередь, означает, что существует некая общая формула, утверждаю-щая, что В возникает во всех случаях, когда начальные условия А получают определенные значения, и, дополнительно, устанавливается не-которое конкретное значение для пе-ременной времени... Таким образом, термин "детерминировано" означает то же самое, что и "предсказуемо" или "может быть предварительно рассчитано". Согласно Ш., "первона-чально под "протокольными предло-жениями" понимались — как это видно из самого наименования — те предложения, которые выражают факты абсолютно просто, без какого- либо их переделывания, изменения или добавления к ним чего-либо еще, — факты, поиском которых за-нимается всякая наука и которые предшествуют всякому познанию и всякому суждению о мире. Бессмыс-ленно говорить о недостоверных фактах. Только утверждения, только наше знание могут быть недосто-верными. Поэтому если нам удается выразить факты в "протокольных предложениях", без какого-либо ис-кажения, то они станут, наверное, абсолютно несомненными отправны-ми точками знания". Суждения, по Ш., также могут интерпретироваться как особый знак. Согласно Ш., в суждениях фиксируется не тожде-ство, а связь предикатов (например, в суждении "снег белый и холодный" предикаты "белый" и "холодный" соединены; если понимать понятия как особые идеальные сущности — такое соединение неосуществимо). В таком контексте Ш. предлагал пе-реосмыслить также и статус истины: считать ее "соответствием" знания о предмете с самим предметом, по Ш., весьма затруднительно, ибо предста-вители эмпиризма видят ее как "от-ражение", а феноменологи — как "переживание очевидности". По мыс-ли Ш., точнее говорить не о "соответ-ствии", а об однозначном совпадении предметов и сопряженных с ними знаков. Поскольку такое "однозначное совпадение" суть формальное отно-шение (а не реальная связь), постольку познание есть "обозначение" (а не "отражение" или "переживание"). Ложность же суждений, с точки зре-ния Ш., установима в таком случае посредством использования крите-рия однозначности. (В рамках этого концепта Ш. снял сложный вопрос об "удвоении" предмета на образ и оригинал.) Конструктивное преодо-ление "образной" модели организа-ции знания позволило Ш. весьма логично описать природу аналитических высказываний. По его мнению, из того, что в процедурах познания эти высказывания первичны по отноше-нию именно к понятиям (а не к вещам или образам), органично вытекает следующее: аналитические сужде-ния и конвенциональные определе-ния суть системные, упорядочивающие правила, которые фундируют процедуры объединения признаков в понятия, понятий — в суждения, а суждений — в теорию. (Так назы-ваемые "рациональные истины", включая высказывания логики и ма-тематики, также имеют, согласно Ш., чисто аналитический характер: они суть тавтологии или схемы рас-суждений, а не реальные знания о мире; они не дают возможности про-никнуть в неощущаемую реальность.) Проблему априорных синтетических высказываний Ш. полагал "псевдо-проблемой", так как она, с его точки зрения, следует из гипотезы о тождестве познающего и познаваемого. Ш. акцентированно (в отличие от Бергсона и Гуссерля) разводит познание и его предмет: постижение "красного" у Ш. — это не "переживание", а сопоставление указанного цвета с другими цветами, установление со-ответствующих отношений и связей. Как и Гуссерль, Ш. полагал высоко-актуальной проблему преодоления дилеммы логизма и психологизма, категорически отвергая при этом процедуру наделения логического особой "бытийностью". В то же время Ш. был убежден в том, что "пере-живать" можно лишь "внутреннее", но отнюдь не внешнее; "вживание" в вещи или понятия, по Ш., немыс-лимо. Теория "идеации" Гуссерля поэтому не казалась ему убедитель-ной. Ш. принимал идею феноме-нологов о том, что в представлении нечто является представляемым, а в восприятии — нечто воспринимается, но, согласно Ш., "пережива-ние" реальных и идеальных предметов в данном контексте неразводимо. Термин "интенциональность" ввиду этого оценивался Ш. как избыточный. В границах гуссерлианской схемы различения психологических пере-живаний ("ноэзисы") и их идеальных инвариантов ("ноэмы") и сопряжен-ной с ней трактовки познания как взаимодействия "ноэзисов" и "ноэм" (рассматривая здание с различных дистанций и с разнообразных точек зрения, индивид убежден, что это все то же здание) Ш. полагал, что оп-ределенная некорректность психи-ческих восприятий не препятствует их роли носителей точных понятий. Угольник, как и психика человека, подчинен особым природным зако-номерностям, что вовсе не резуль- тируется для правил геометрии в зависимость от последних. Правила геометрии, арифметики, механики абсолютно точны вне известной условности показаний приборов, изме-рительных инструментов и т. д. Ш. одним из первых сформулировал принцип верифицируемости (все ис-тинно научное знание должно быть редуцировано к "чувственно данно-му", "значением выражения является метод его верификации"). Осмысле-ние значения через его "сводимость к опыту" Ш. представлял так: "Для понимания высказывания мы должны обладать способностью точно указывать те конкретные обстоятельства, при которых это высказывание было бы истинным, и те конкретные об-стоятельства, при которых оно было бы ложным. "Обстоятельства" означают данные опыта; стало быть, опыт определяет истинность и ложность высказываний, опыт "вери-фицирует" высказывания, а потому критерием решения проблемы выступает ее сводимость к возможному опыту". Для Ш. "опыт" суть состоя-ние моего сознания, изначально не данного как "мое" (ср. со схемой нео-кантианства), так как "я" само строится из опыта — лишь в процессе анализа обнаружимо, что это состояние сознания является исключительно моим. Тем самым "верифицируе- мость опытом" сводима к верифици-руемости ментальными состояния-ми, которые способен иметь я один. В итоге бессмысленно говорить о том, что кто-то иной может знать значение высказывания, верифицированного моим опытом. Ш. пытался прояснить это так: "Каждый наблюдатель вносит свое содержание... тем самым присваивая символам уникальное значение, и он заполняет структуру содержанием так же, как ребенок раскрашивает рисунок, где нанесены только контуры". (Подобная трактовка содержания немедленно была охарактеризована коллегами Ш. по ло- гическому позитивизму как "мета-физическая".) Возможный логический алгоритм осуществления процедуры верификации Ш. характеризовал так: для того, чтобы верифицировать суждение А, необходимо вывести из него посредством истинных суждений А), А2, A3... Ак — последо-вательную цепочку суждений А), А2, А3... Ак. Последний член этой по-следовательности должен являться суждением типа "...в таком-то месте, в такое-то время, при таких-то об-стоятельствах переживается или на-блюдается то-то". Согласно Ш., "наука делает предсказания, которые опыт проверяет. Ее существенной функцией является предсказание. Она говорит, к примеру: "Если в та-кое-то и такое-то время вы посмотрите в телескоп, направленный туда- то и туда-то, вы увидите, что световая точка (звезда) пересеклась с черной риской (перекрестием)". Допустим, что, выполняя эти инструкции, мы действительно сталкиваемся с пред-сказанным опытом. Это означает, что мы получаем предвиденную кон-статацию, мы высказываем ожидаемое суждение наблюдения, мы получаем тем самым ощущение свершения, особого удовлетворения... Когда пред-сказание подтверждено, цель науки достигнута: радость познания есть радость верификации". (Хотя принцип верифицируемости был выдви-нут как метод установления значе-ния высказывания, в описании Ш. он трансформировался в метод опре-деления слова. Справедливости ради, отметим: сам Ш. рассматривал принцип верифицируемости в качестве трюизма, не сообщающего нам ничего принципиально нового.) Ин-тересуясь не только вопросами философии науки, но также и проблемами этики, Ш. разграничивал "пережи-вание" и "познание", полагая, что познаваемые нами законы не могут предписывать людям тот или иной порядок действий, а следовательно, не ограничивают человеческую свободу. Детерминантами поведения индивида III. считал чувства желания или нежелания, в идеале же — которым, по Ш., выступает состояние игры — человек действует без принуждения, ощущая чувство подлинной радости.
А. А. Грицанов
ШМИТТ (Schmitt) Карл (1888— 1985) — немецкий правовед, социолог, политолог. Один из самых проти-воречивых социально-политических мыслителей 20 в. В 1980-е ФРГ переживала нечто вроде "ренессанса" идей Ш. Неоднозначность этой фигуры обусловлена как сложностью и неординарностью предложенной им концепции "политического", так и фактами его творческой биографии. (Оценки научных работ Ш. лежат в диапазоне от "коронованного юриста фашистского режима" до "самого молодого классика политической науки", мыслителя "ранга Гоббса и Макиавелли".) Роль ПІ. в идейно-по- литической борьбе времен гитлеров-ской Германии породила так назы-ваемое "дело Ш.", которое, как и "дело Хайдеггера", до сих пор "не закрыто". Эта аналогия вполне уме-стна уже хотя бы потому, что эти ученые были в свое время хорошо знакомы. Ш. даже испытал опреде-ленное влияния идей Хайдеггера, когда попытался определить экзис-тенциальные, "бытийственные" ос-нования мира "политического". Но самое главное, понимание сути кон-цепции "политического" Ш., точно так же как и философии Хайдеггера, очень часто подменяется спекуляци-ями по поводу их политической ан-гажированности. Вместо вдумчивого изучения наследия Ш., гораздо чаще можно встретить лишь упоминание о дихотомии "друг — враг", которого оказывается достаточным, чтобы "заклеймить" взгляды этого ученого как "несостоятельные" и даже "ре-акционные". Однако понимание того вклада, который внес Ш. в историю социально-политической и правовой мысли требует непредвзятого отно-шения. На протяжении своей долгой научной деятельности Ш. пережил значительную идейную эволюцию, в ходе которой основные моменты его концепции претерпевали значи-тельные изменения. Однако опреде-ляющее значение для понимания его наследия в целом остается за ранним периодом его творчества (1922— 1933), когда была опубликована работа "Понятие политического" (1925). В ней были сформулированы осново-полагающие моменты его концеп-ции власти, определены понятия по-литики и государства. Обращаясь к политико-правовой проблематике, Ш. активно вводит в обращение понятие "политического". Оно исполь-зуется для обозначения политики как независимого социального начала, существующего наряду с эконо-микой, правом, этикой и др. В своей методологии анализа политического мира Ш. расходится не только с марксизмом, для которого политика (надстройка) в значительной степени определяется экономикой (базисом), но и с Аристотелем, поставившим политику в прямую зависимость от государства, полиса. Не стремясь дать исчерпывающее определение политики и государства, Ш. утверждает принципиально иной характер их взаимосвязи. "Понятие государ-ства, — пишет он, — предполагает понятие политического". Это значит, что определение сущности государства уже предполагает некоторое понимание политики, которая имеет своим предметом нечто большее, чем управление государством. Будучи с государством тесно связанной, она все же имеет более глубокие корни и собственный онтологический статус. Для определения уникальности и несводимости политического к лю-бой другой сфере общественной жизни Ш. вводит особые критерии "поли-тического". По его мнению, феноме-нологические основания политики находят выражение в специфически по-литическом различении "друг — враг". Подобно различению "добро — зло" в этике, "прекрасное — безобразное" в эстетике, "выгодно — невыгодно" в экономике, оно конституирует сво-еобразие и уникальность мира "по-литического". Сфера разделения на друзей и врагов — это та демаркаци-онная линия, за которой, по Ш., на-чинается сфера "политического". Понятия "враг" и "война" и по сего-дняшний день вызывают в адрес Ш. наиболее жесткую критику. При этом зачастую упускается из виду то обстоятельство, что "враг" в концепции Ш. имеет глубокий экзистенци-альный смысл. Это не просто личный враг, неприятель, соперник (лат. inimicus). В политике имеется в виду враг публичный, враг всего народа (лат. hostis). В отличие от личного врага, публичный враг не обязатель-но зол и безобразен — хотя этические и эстетические критерии очень часто привлекаются для того, чтобы вызвать ненависть к нему. Отношения с ним могут быть вполне выгодны в экономическом плане. Но однажды он становится врагом и в качестве такового отрицает сам способ бытия, который сложился в данном обществе. Это значит, что отношения между государствами обострились до того, что приобрели характер политичес-кой противоположности, т. е. реальной возможности вооруженной борьбы. Возникает угроза физического уничтожения и, как результат крайнего обострения политических про-тиворечий, — война. Собственно, война — это уже удел не политиков, а военных. Она имеет собственные законы, тактику и стратегию. "В войне, — пишет Ш., — противники... открыто противостоят друг другу... так что различение друга и врага тут уже не является политической про-блемой, которую надо решать солдату". Война предполагает "уже нали-чествующее политическое решение о том, кто есть враг". Война — это не цель и даже не содержание политики. Однако ее реальная возможность создает "поле напряжения" для спе-цифически политического поведения. Дипломатия может и должна строить отношения между государствами, избегая войны, но она не может и не должна забывать о возможности такого поворота событий. Своеобра-зие "политического" заключается в том, что оно не имеет своей предметной области и черпает силу из других сфер. Нельзя сказать о "чисто" политических противоречиях. "По-литическое" является только степенью интенсивности обострения иных — ре-лигиозных, экономических, нацио-нальных и прочих проблем. Это оз-начает, что достигая определенного градуса, противостояние переходит в качественно иную стадию. Такой тип отношений подчиняет себе все другие и отныне уже неважно, како- вы были первоначальные мотивы противостояния. "Политическое" есть высшая степень ассоциации и диссо-циации людей. Оно подчиняется своим законам, которые зачастую ока-зываются выше этических норм и экономической целесообразности. Политическое противоречие способно столкнуть друг с другом в граждан-ской войне соседей, братьев, отцов и детей. Важнейшую роль в концепции "политического" Ш. играет госу-дарство. Различение "друг — враг" требует компетентности и единства воли. Но общество представляет собой совокупность конкурирующих и соперничающих между собой групп. Лишь государство является тем "главенствующим единством", которое является политическим по своей сути. Во-первых, оно обладает безус-ловным приоритетом перед хозяйст-венными, профсоюзными и иными объединениями, потому что предпо-лагает самое сильное из возможных разделений — разделение на друзей и врагов. Все остальные виды внут-ригосударственного разделения "сни-маются", отступают на задний план, перед разделением политическим. Лишь в государстве как политичес-ком единстве люди способны проти-востоять другой политической сово-купности в открытой вооруженной борьбе. Во-вторых, именно государство выступает в роли субъекта, имеющего исключительное право решать, достигло ли противоречие градуса "политического" и кто может счи-таться врагом, а кто другом. В кон-центрированном виде это право выражается в jus belli (праве объявления и ведения войны). В политико-правовой науке Ш. значится как пред-ставитель децизионизма. Децизио- нисты в противовес нормативистам (Г. Кельзен и его сторонники) ут-верждали, что определяющая роль в государстве принадлежит не праву (норме), а решению. Государственная власть имеет право решать в тех случаях — ив этом ее глубинная суть, — когда под вопросом судьба сообщества как такового. В таких случаях норма, закон, — слабый по-мощник. Право призвано регулиро-вать устоявшееся и привычное. Дело политики — непредвиденное, уни-кальное, не поддающееся норми-рованию. Экстремальные ситуации (в терминологии Ш. это "серьезный случай" — Ernstfall) требуют неза-медлительного авторитетного реше-ния, право на которое обусловлено суверенитетом власти. Всякие по-пытки присвоить себе такое право одной из групп внутри государства означает посягательство на его суверенитет и ведет к гражданской войне. Аналогично и во внешнеполитическом плане отказ либо лишение государства права решать в отношении друзей и врагов означает утрату суверенитета и включение его в дру-гое, более дееспособное политичес-кое единство. Ш. часто не совсем за-служенно упрекают в неправомерном сужении сферы "политического" до межгосударственных отношений. На самом деле "политическое" внут-ри государства, по Ш., присутствует не в меньшей степени. Вся разница в том, что противоречия между группами внутри государства не "вызре-вают" до степени политического про-тивостояния — этому препятствует прежде всего само государство. Вну-тренние конфликты имеют "вы-шестоящую" инстанцию, способную урегулировать их силой права. В кон-фликтах между государствами такой инстанции (обладающей безус-ловной обязательностью решений) быть не может (в противном случае под сомнение ставится суверенитет). А значит, по крайней мере гипотети-чески, сохраняется возможность войны. Тем самым "политическое" в межгосударственных отношениях проявляется с большей очевиднос-тью, чем внутри. Ш. выступал как непримиримый критик либерализ-ма, растворяющего, по его мнению, "политическое" в экономической конкуренции и этических разногла-сиях. Этот спор не утихает до сих пор. Критики Ш. отмечают, что со-временный мир движим стремлени-ем к взаимовыгодному сотрудниче-ству и рассматривать его через призму "друзей и врагов" — не что иное, как анахронизм. Сторонники Ш., а их немало среди представителей самых разных политических и идеологиче-ских ориентаций, указывают на кон-фликтность современных междуна-родных отношений. Лицо Европы в конце 20 в. определяют не только интеграционные процессы, но и распад крупных государств (СССР, Юго-славия). Неутихающие вооружен-ные конфликты в различных уголках земного шара лишний раз подтверж-дают слова Ш. о том, что "политиче-ский мир это плюриверсум, а не универсум". Он представляет собой совокупность государств, каждое из которых обладает суверенным правом на определение друзей и врагов, на политические отношения. И каким бы маленьким ни было государство, оно дорожит своим суверенитетом, своей политической самостоятельностью. По Ш., нельзя сказать ничего определенного о слиянии мирового сообщества в "единое государство", когда это произойдет, и произойдет ли вообще. Но до тех пор, пока на планете существуют хотя бы два го-сударства, сохраняется возможность их столкновения, а значит, "полити-ческое" не утратит своей предметной сферы.
В. И. Бобрович
<< | >>
Источник: А. А. Грицанов. Всемирная энциклопедия: Философия. 2001

Еще по теме ШИЗОАНАЛИЗ:

  1. ШИЗОАНАЛИЗ (греч. schizein - расколоть
  2. ЭДИПОВ КОМПЛЕКС
  3. ПСИХОАНАЛИЗ
  4. МАШИНЫ ЖЕЛАНИЯ
  5. ДЕКОНСТРУКЦИЯ
  6. ОНТО-ТЕО-ТЕЛЕО-ФАЛЛО-ФО- Н0-Л0Г0ЦЕНТРИЗМ
  7. СВОБОДА
  8. СМЕРТЬ БОГА
  9. ДИСКУРСИВНЫЕ ЭПИСТЕМИЧЕСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ
  10. ТЕЛО БЕЗ ОРГАНОВ
  11. ИГРА СТРУКТУРЫ
  12. ДЕЗИНФОРМАЦИЯ
  13. ГВАТТАРИ (Guattari) Феликс (1930-1992
  14. АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ
  15. ДЕКОНСТРУКЦИЯ
  16. ЖЕЛАНИЕ
  17. НЕЛИНЕЙНЫХ ДИНАМИК ТЕОРИЯ
  18. РИЗОМА(фр. rhizome - корневище
  19. РИЗОМА
  20. КУЛЬТУРОЛОГИЯ